Брунхильда вновь увидела перед собой лицо епископа Претекстата, разгоряченное и взволнованное, который почти бегом преодолел расстояние от собора до замка и добрался до ее покоев, перешагивая через две ступеньки.
— Дочь моя, у меня хорошие новости! — воскликнул он, едва войдя в комнату (и в ушах Брунхильды все еще стоял его хриплый прерывистый голос). — Король согласился освободить вас. Возьмите с собой все что нужно, и вы сможете уехать тотчас же.
Начальник гарнизона Бепполен, войдя следом за епископом, подтвердил его слова кивком.
— Я приготовил лодку, — проворчал герцог. — Спускайтесь, когда будете готовы. Брунхильда подождала, когда он выйдет, и отвела епископа в глубь комнаты.
— Как такое могло случиться?
— Очевидно, из Метца явилось посольство после захвата Суассона, и король согласился на это добровольно.
Больше Претекстат ничего не знал — ни о том, кто были посланцы, ни о том, что именно они сказали, ни о настоящих причинах, вынудивших Хильперика согласиться на их требования. Но сейчас Брунхильду это не заботило, и она не заставила просить себя дважды, понимая, что нужно спешить, иначе король может и изменить свое решение. Она собиралась торопливо, словно воровка, предоставив епископу большую часть забот о своих шкатулках и сундуках — всё, что она прежде привезла с собой в заключение из Парижа.
Сейчас, проезжая через лес, всего через несколько месяцев после того, как она ехала этой же дорогой в обратном направлении — к Зигеберу в Париж, будучи в самом зените славы, королева могла, наконец, спокойно обдумать случившееся. Та поспешность, с которой совершался этот внезапный отъезд, сейчас казалась ей лишенной всякого смысла, если только речь не шла о заговоре. Ей создали видимость побега, чтобы потом с большим основанием вновь заключить ее под стражу, где-то в другом месте…
Однако по прибытии в Мо вооруженный отряд проводил ее до ворот женского монастыря, где содержались ее дочери, и оставил там одну, с ее скудным багажом.
Брунхильде понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что солдаты уехали, а сама она по-прежнему жива. Люди, проходившие мимо, едва обращали на нее внимание, глядя порой с состраданием, но чаще — с презрением. Женщина ее возраста, оставленная вооруженными людьми у ворот монастыря, могла быть только женой-прелюбодейкой, или матерью внебрачного ребенка, или вдовой казненного преступника. О Брунхильде нельзя было подумать ничего иного, так была измята ее дорожная одежда и так робко она стояла перед воротами, не решаясь постучать. Наконец, она все же это сделала. Глаза ее были полны слез, сердце лихорадочно колотилось при мысли о том, что сейчас дочери окажутся в ее объятиях — или, напротив, она услышит страшное известие о том, что они мертвы.
В створке ворот распахнулось деревянное окошко, и в нем появилось суровое женское лицо. Не говоря ни слова, монахиня смотрела на королеву.
— Я… я Брунхильда, королева Метца и Остразии. Я приехала за своими дочерьми.
Ей показалось, что во взгляде монахини промелькнуло удивление, но она не была в этом уверена. Окошечко захлопнулось, потом послышался протяжный скрип, и ворота отворились. Не говоря ни слова (возможно, из-за обета молчания, мельком подумала Брунхильда), однако с почтением, сестра-привратница сделала ей знак войти, потом снова заперла ворота и повела королеву за собой к обители. Свой скудный багаж Брунхильда оставила у входа. Почти неосознанным жестом прижимая руки к груди — настолько она чувствовала себя грязной, — Брунхильда шла за своей проводницей, глядя лишь ей в спину и не замечая ничего вокруг, пока та не сделала ей знак сесть и подождать.
Через некоторое время послышался звонкий детский плач, и это вывело Брунхильду из оцепенения. Сестра-привратница вернулась в сопровождении настоятельницы, рядом с которой Брунхильда сразу же заметила маленькую хрупкую фигурку, вид которой вызвал слезы на глазах королевы. Ингонда, сияющая, горделивая и прямая, казавшаяся совсем взрослой в свои десять лет, держала на руках свою младшую сестру Хлодосинду, которая размахивала ручонками, пронзительно голося. Они выжили! Боже, как они были красивы!..