— Головорезы твоего брата сожгли нашу ферму и разорили виноградники, — с ненавистью прошептал верзила, занося дубинку для удара. — С каким же удовольствием я переломаю тебе руки!
Мерове застыл на месте, глядя в искаженное гримасой ненависти лицо противника. Внезапно в воздухе просвистело что-то тяжелое, и нападавший издал странный звук, похожий на икоту. Глаза его почти выкатились из орбит, и он, покачнувшись, начал падать вперед, прямо на Мерове. Тот успел отскочить в сторону и вонзить кинжал наемнику в живот — за мгновение до того, как успел понять, что этот человек уже мертв. Когда нападавший мешком рухнул на землю, Мерове увидел глубоко вонзившийся в его спину топор и того, кто его бросил. Гонтран Ле Бозон уже выхватил из ножен скрамасакс и обернулся к двум другим наемникам, которые тут же бросились убегать со всех ног. Он несколько мгновений смотрел им вслед, затем склонился над неподвижным телом, выдернул из него топор и резко схватил Мерове за руку.
— Идем! Нельзя здесь оставаться.
Они прошли через главный вход, не обращая на священников никакого внимания, и направились вглубь базилики. Там Мерове сел на первую попавшуюся скамейку и уставился на свою окровавленную руку, все еще сжимавшую рукоять кинжала.
— Он хотел меня убить, — прошептал Мерове.
— Не думаю. Ни у кого не хватит духу послать наемных убийц к королевскому сыну — кроме, может быть, Фредегонды…. Так или иначе, вы гораздо больше стоите живым…
— Фредегонда… Лицо Мерове исказилось в ужасающей гримасе ненависти и презрения.
— Это она, проклятая шлюха, направляет Ледаста и его наемников! Это она превратила моего отца в безумца, уничтожающего своих собственных детей!
В этот момент вошел епископ Григорий, одетый в простую монашескую рясу. Ему рассказал обо всем случившемся один из прихожан. Епископ слышал последние слова Мерове и с укором покачал головой, тогда как опальный принц ощутил себя ребенком, застигнутым на месте преступления.
— Только не в доме Божьем, сын мой…. Каковы бы ни были деяния, которые вы ставите в вину королю, я не могу об этом слышать, а Господь тем паче…. Ибо сказано в Писании: «Глаз, насмехающийся над отцом… выклюют вороны дольные, и сожрут птенцы орлиные!»[30] Мерове нахмурился и мрачно взглянул на епископа.
— Без сомнения, я недостаточно хорошо знаю Писание, монсеньор. Но наверняка где-нибудь говорится и о том, что отцу грешно желать смерти собственному сыну…
Эти слова вызвали невольную улыбку Ле Бозона, из-за чего епископ взглянул на него довольно сумрачно.
— На одного из наших слуг снова напали, — кашлянув, произнес Ле Бозон. — Принц хотел защитить его и едва не поплатился за это жизнью, Григорий испытующе взглянул на Мерове и заметил на его руке кровь.
— Вы ранены?
— Нет, это не моя кровь. Пока…
Оставив свою обычную холодно-суровую манеру держаться, прелат глубоко вздохнул и опустился на скамью рядом с молодым человеком.
— И вы решили, что это ваш отец приказал вас убить?
— Но ради всех святых — кто же еще?
— Есть способ об этом узнать…
— О чем вы?
— Нужно попросить Господа о пророчестве.
По какой-то причине, известной лишь им двоим, епископ, произнося последние слова, взглянул на Ле Бозона так, словно между ними существовало некое нерешенное разногласие.
— Только Он может открыть вам, что ждет вас в будущем.
— Так давайте спросим! Епископ невольно улыбнулся и указал на окровавленную руку Мерове.
— Не в таком виде, сын мой. И вообще это не так просто.
Оказалось, что и в самом деле непросто. Три дня и три ночи Мерове пришлось провести в посте и молитвах, в окружении одних лишь священников, пока вся горечь и злоба не ушли из его души. На утро четвертого дня епископ привел Мерове к гробнице святого Мартина, на которой лежали три священные книги.
— Открой их наугад и прочитай те строки, на которые упадет твой взгляд, — сказал Григорий. — Священное Писание откроет тебе твою судьбу.
— Какую книгу взять первой?