Оставшись один, Мерове сел на пол возле двери. Может быть, рядом были и другие пленники, но даже Гайлану не удалось ничего выяснить на этот счет. После первой же атаки их отряд был оттеснен воинами Эрпоальда и в беспорядке отступил под градом камней и дротиков, летевших с крепостных стен. Говорили, что четыре сотни мертвых и раненых остались лежать на земле…. Но Гонтрана Ле Бозона среди них не было — он бежал, оставив принца в руках его врагов.
Шум шагов на лестнице отвлек Мерове от его мыслей, и он инстинктивно отшатнулся от двери. Через недолгое время дверь распахнулась, и его буквально ослепил свет множества факелов в руках, стражников. Когда Мерове, наконец, смог различать лица, он узнал Эрпоальда, а также Гайлана, державшегося позади остальных. Лицо друга сияло от радости.
— Вы свободны, ваше высочество.
— Что вы говорите? — переспросил Мерове, не веря своим ушам
— Так решил король Гонтран… Он дарует вам свободу при условии, что вы немедленно уедете из города. Вам дадут лошадей, одежду и съестное.
Эрпоальд умолчал о том, что Гонтран пришел в ярость из-за самовольного решения своего военачальника о пленении принца и заставил того заплатить семьсот золотых за такое отношение к члену королевского дома Остразии и Нейстрии. В тот же вечер Мерове и Гайлан выехали из Оксерра, направляясь в Метц.
* * *Первой, кого увидел Претекстат, войдя в базилику Святого Петра в Париже, была королева Фредегонда, сидевшая в кресле на возвышении сбоку от хоров. Он не был заключенным, на него не надели оков, и королева не была судьей, однако, по сути, дело обстояло именно так. Епископа Руанского привели сюда под охраной, и теперь ему предстояло отвечать перед сорока пятью своими собратьями, высшими священнослужителями, за святотатство, которое он совершил, благословив кровосмесительный брак Мерове и Брунхильды. Поскольку и один и другая отсутствовали, королева Нейстрии собиралась отыграться на своем давнем враге, которому она наконец-то могла отомстить сполна.
Претекстат поднялся на галерею и сел между рядами кресел, которые занимали остальные прелаты, напротив епископа Бертрама, папы Бордосского, который должен был председательствовать на церковном совете. Сердце его сжималось от горечи и тревоги. Он быстро окинул взглядом два стола, стоявшие по обе стороны от него, на которых громоздились сокровища, оставленные Брунхильдой во время ее бегства из Руана. Золото, драгоценности, дорогие ткани… Ему даже показалось, что драгоценностей прибавилось — должно быть, это было сделано специально, чтобы зрелище казалось более впечатляющим.
Базилика Святого Петра была такой же, как в его воспоминаниях четырехлетней давности, когда он присутствовал на совете бургундских епископов, обвинявших епископа Эгидия и короля Зигебера в создании отдельной епархии Ден. Претекстат вновь испытал невольное восхищение при виде мраморных колонн, расписанных цветными фресками галерей, позолоченных лепных украшений, мозаик. Эта базилика, где покоился прах короля Хловиса, королевы Хлотильды и святой Женевьевы, была одной из наиболее почитаемых святынь во всех франкских землях.
Потом он перевел взгляд на остальных епископов, и сердце его снова сжалось. Большинство из них были сторонниками Хильперика — будь то галлы, как Григорий Турский, Феликс Нантский и Папполий Шартрский, или франки, как Леудовальд Байезский, Малу Санлисский или новый епископ Парижский, Рагемод, назначенный после смерти Германия в прошлом году. Мало кто осмелился бы открыто противостоять воле короля.
Внезапный шум отвлек Претекстата от мрачных мыслей. Король Хильперик вошел в базилику и сейчас поднимался на одну из боковых галерей в сопровождении небольшой группы приближенных. У каждого на поясе висел меч, но казалось, это их совершенно не смущает. Через распахнутые двери была видна огромная толпа воинов, которые вели себя так, словно готовы были в любой момент вступить в сражение. Такое нарочитое запугивание выглядело невероятно грубым, но произвело желаемое воздействие. Когда Хильперик вступил на невысокий помост, покрытый богатым ковром, и занял место рядом со своей супругой, Претекстат уловил тревожные перешептывания между священниками. Эта враждебная толпа вооруженных людей явно давала понять тем, кто еще об этом не догадался, что может случиться с каждым, кто вообразит себя слишком независимым.
Обойдясь без молитв и церемониала, обычно предварявшего начало совета, Хильперик взял слово и заговорил резким, почти враждебным тоном, обращаясь к Претекстату: