— Какую же цель ты преследовал, епископ, когда благословил брак моего врага Мерове, забывшего, что он мой сын, и супруги его дяди? Разве ты не знаешь о наказании, предусмотренном за подобное нарушение церковного канона?
— Ваше величество, я…
— Это не единственное преступление, в котором я тебя обвиняю! В церковном уложении сказано также, что священник, совершивший кражу, лишается своего сана. Итак, посмотрите же на все, что было украдено этим человеком у королевы Брунхильды, и что он отказывался возвращать! Ваши святейшества, ваш недостойный собрат настраивал сына против отца, устроил заговор против меня, собираясь лишить меня жизни, подкупал своих сторонников крадеными деньгами и собирался отдать мое королевство в руки моего врага!
Во время своей речи Хильперик постепенно повышал голос, и последние слова буквально проревел. Толпа, собравшаяся на паперти, услышала их и, ворвавшись внутрь, с криками растеклась по проходам, словно ждала только знака, чтобы разбушеваться. Большинство воинов ограничилось лишь криками и угрозами, однако небольшая группа, вооруженная кинжалами и дубинками, растолкала всех собравшихся и почти добралась до Претекстата. Тот поспешил укрыться за спинами других епископов. Всего в течение нескольких мгновений напряженная тишина сменилась оглушительным шумом. Скамейки и светильники были опрокинуты, несколько священников сбиты с ног, и даже сами епископы вынуждены были отодвигаться под нарастающим давлением толпы. Повсюду раздавались выкрики, свист, угрозы. Хильперик с мрачным видом наблюдал за этим безобразием, потом повернулся к Фредегонде, которая едва заметно покачала головой, и указала мужу на ряды кресел, занятые прелатами. Некоторые уже готовились противостоять воинам и сжимали в руках свои посохи и кресты, словно это было оружие. Любое неверное движение могло привести к самому худшему.
— Во имя Господа, успокойтесь! — вскричал Хильперик, резко поднимаясь. По прошествии нескольких мгновений бурление толпы прекратилось.
— Я понимаю ваш гнев, но вы должны уважать святое место и это достойное собрание, — продолжал Хильперик. — Во имя любви ко мне, удалитесь! Возвращайтесь к себе!
Произнеся эти слова, король сделал знак приближенным, чтобы те навели порядок, потом некоторое время подождал, пока толпа окончательно рассеется и обвиняемый вернется на свое место.
— Монсеньор Бертрам, я прошу вас простить этих грубиянов, — ворчливо сказал Хильперик, обращаясь к главе собрания и слегка наклонив голову. — Что касается меня, я высказал все, что хотел, по поводу этого недостойного служителя Божьего. Теперь мы с королевой удаляемся, предоставляя вам самим разобраться с этим делом без помех.
На некоторое время епископы пришли в замешательство, затем они один за другим поднялись с мест, и королевская чета, пройдя сквозь их почтительные ряды, спустилась с галереи. Претекстат опустил глаза и сложил руки — не столько для того, чтобы продемонстрировать свое смирение, сколько для того, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Лишь когда двери за Хильпериком и Фредегондой закрылись, Бертрам сделал остальным знак сесть.
— Брат Претекстат, мы вас слушаем. Что вы можете сказать в свою защиту?
Епископ Руанский медленно поднялся, кивком поблагодарив монсеньора. Бертрам Бордосский принадлежал к королевскому роду с материнской стороны. Он был одним из самых богатых митрополитов Галлии, наряду с Феликсом Нантским, одним из наиболее могущественных, наряду с Эгидием Реймским и Конституцием Санским, а также одним из наиболее распутных: его любовниц и сожительниц было не сосчитать. В последние дни его часто видели в покоях Фредегонды, где он порой засиживался допоздна — всегда в отсутствие короля. Какие бы ни связывали епископа и королеву отношения, они явно были не только союзническими.
— Почему я должен защищаться? — заговорил Претекстат. — Каждый знает, что я не виноват в тех преступлениях, в которых меня обвиняют. Сокровища, разложенные здесь перед вами, принадлежат королеве Брунхильде — она доверила их мне, и я собирался их ей вернуть. Я не стану отрицать, что благословил ее союз с принцем Мерове, моим крестником, и если этим я нарушил церковное уложение, то прошу вас установить для меня епитимью. Но клянусь перед Богом, что я никогда не устраивал заговор против моего короля!
Эти слова вызвали многочисленные перешептывания среди собравшихся священнослужителей. Претекстат снова сел — очевидно, он не собирался больше ничего говорить. К нему отчасти вернулось прежнее достоинство. Под сводами базилики воцарилось гнетущее молчание, которое никто не осмеливался нарушить первым. Наконец заговорил Аэций, архидиакон Парижской церкви: