— Это правда! — воскликнул Гайлан, подбежав к окну. — Их не меньше сотни!
Мерове, сидя на постели, не отвечал. Гайлан переглянулся с Гокилем, который, в сердцах, тряхнул головой.
— Бесполезно говорить, что я вас предупреждал… Глупцы — вот вы кто!
— Что мы будем делать?
— А что тут можно сделать? Или ты хочешь сразиться с сотней человек? Нужно сдаться и умолять, чтобы нас оставили в живых!
— Нет…
Оба спутника Мерове одновременно обернулись к нему. Опальный принц медленно поднялся, бледный как смерть. Волосы у него уже отросли, и теперь он казался моложе своих лет, что еще более подчеркивал расстегнутый ворот рубашки.
— Если мой отец захватит меня живым, мне придется умереть в страшных мучениях.
— Сеньор, еще есть шанс…. Попросите у него прощения, скажите, что готовы провести остаток жизни в монастыре…. Самое главное — остаться в живых. Потом, позже, вы…
— Нет.
Мерове приблизился к Гайлану, обхватил ладонями его затылок, притянул к себе и поцеловал. Потом он прижался лбом ко лбу своего возлюбленного и закрыл глаза.
— Если ты меня любишь, избавь меня от этого, — прошептал он. — У нас всегда были одна душа и одни и те же мысли на двоих…. Не оставляй меня в их руках. Прошу тебя, действуй быстро…
Гайлан, плача, медленно, с невыносимым металлическим звуком, вынул кинжал из ножен. Мерове открыл глаза, улыбнулся другу — и в следующее мгновение с гримасой боли судорожно вцепился в его плечи. Клинок Гайлана вонзился ему живот.
# # #Хильперик прибыл на место в тот же день, без сомнения, думая, что захватит сына живым. Остальные попытались скрыться, но были схвачены и лежали связанными на земле. Король велел казнить их самым ужасным образом. Гайлану отрубили руки, ноги, уши и нос и оставили этот жалкий человеческий обрубок истекать кровью. Грендиона расплющили мукомольным жерновом. Один лишь Гокиль, благодаря своему высокому рангу, принял менее жестокую смерть. Его просто обезглавили.
Я не знаю, что стало с телом Мерове, и даже не знаю, похоронили ли его по-христиански. Но, когда мне стали известны подробности его злополучного предприятия, я испытала, помимо боли и, конечно, стыда, еще и некоторое облегчение. Наш нелепый брак продолжался всего несколько месяцев…. Второй раз за год я овдовела. Теперь я снова была королевой-матерью.
Словно бы, эти кровавые события истощили последние запасы обоюдной ненависти, следующие несколько лет мы прожили в мире. Я правила от имени своего сына, с неоценимой помощью Готико, который занимался не только образованием Хильдебера и его наставлением в королевских обязанностях, но и государственными делами, в первую очередь — заключением союзов, которые могли бы надолго гарантировать нам мир.
Самым большим нашим успехом явился новый союз с Гонтраном. Чума унесла обоих его детей — потеря тем более жестокая, что он остался без наследника. Благодаря переговорам, проведенным Готико, Гонтран согласился усыновить Хильдебера. Отныне в случае смерти Гонтрана — а ему тогда было пятьдесят лет, и, сознаюсь, это казалось мне почти старостью — королевство Бургундия переходило к моему сыну. На какое-то время возник даже общий замысел объединиться против Хильперика и заставить его вернуть территории, присоединенные им к Нейстрии после смерти Зигебера. Но после стольких лет сражений никто уже особенно не стремился начинать новую войну.
Еще через два года я устроила помолвку своей старшей дочери Ингонды, которой исполнилось двенадцать, и принца Эрменгильда, сына моего дяди Лиувигильда, нового короля Толедо[40]. Для меня было великим счастьем отправить ее в Испанию, в родной город моего детства. Этот брак укреплял политический союз, который позволил бы нам взять Нейстрию в тиски, — но, прежде всего, я питала наивную веру в то, что моя дочь окажется в безопасности, вдали от варварской жестокости, царившей в Галлии.
А затем последовала страшная череда наводнений, пожаров и дурных предзнаменований, словно Бог или дьявол не могли смириться с долгим периодом затишья. Стены Лиона были разрушены наводнением, которое опустошило окрестности и погубило множество людей. В Бордо дрожала земля, и вспыхнул пожар; огонь распространился на многие мили вокруг. То же самое случилось в Орлеане, который подвергся грабежам и разорению. Мощный град обрушился на Бурж. Петухи кричали среди ночи. В Шартре во время мессы на преломляемом хлебе выступала кровь. Волк-людоед долгое время держал в страхе жителей Пуатье. В Туре разразилась невероятная гроза, и яркая молния пробудила весь город на рассвете. Двадцать сияющих лучей появились в небе над Парижем, раскинувшись от востока к западу. Затем они поднялись вверх и исчезли[41]. И, словно всех этих бед было недостаточно, чума, вспыхнувшая в Оберни и Бургундии, распространилась по всей стране[42]. Снова королевский двор в Шалоне жестоко пострадал. Вслед за двумя своими сыновьями Гонтран потерял супругу, королеву Остригильду, и велел казнить двух придворных лекарей, не сумевших ее спасти. Мы жили в постоянном страхе, запершись во дворце, не осмеливаясь ни есть, ни пить, ни принимать просителей. Священники устраивали покаяния, но огонь святого Антония, как называли тогда эту жестокую напасть, поражал верующих даже в церквях. Так начинался последний акт трагедии.