— Уаба!
Мать уже собиралась зайти обратно в спальню, но остановилась на пороге и обернулась.
— Не дай ему умереть.
— Это угроза?
— Это совет. Не дай ему умереть.
Фредегонда повернулась и пошла прочь, прежде чем ее компаньонка успела что-то ответить, однако, дойдя до конца коридора и начав спускаться по лестнице в общий зал, услышала, как Уаба невесело засмеялась. За время этого короткого пути печаль Фредегонды сменилась яростью. Внизу ее ждал Ансовальд, вернейший из верных, приехавший из Суассона, тогда как почти все остальные покинули виллу, испугавшись появления чумы в ее стенах. Фредегонда попыталась улыбнуться, но тут заметила, что рукава у него закатаны, на руках видны следы крови, а на красивом лице отражаются усталость и отвращение. По просьбе королевы он занимался допросом Рикульфа — она не стала говорить ему, что это бывший священник, чтобы он не слишком церемонился. Красота и внешняя кротость Ансовальда были обманчивы, в чем многие его враги не преминули убедиться на собственном опыте, и редко кто мог противостоять его воле.
— Как себя чувствует король? — спросил Ансовальд.
— Он еще жив — это все, что пока можно сказать…
Фредегонда опустила голову, боясь, как бы Ансовальд не заметил ее слез, снова подступивших к глазам. Она прижала ладонь к щеке Ансовальда — этот неожиданный жест заставил того вздрогнуть — и некоторое время стояла так, не говоря ни слова. Мужчина тоже замер, почти не дыша.
— Ты заставил его говорить? — наконец спросила Фредегонда, отстранившись.
— Ваше величество, это священник…. Значит, он знал.
— Он больше не священник. Он отлучен от Церкви по приговору синода…. Если тебе с этим не справиться, я позову Ландерика.
— Не нужно. Рикульф и без того уже наговорил гораздо больше, чем от него требовалось…
Больше ничего не добавив, Ансовальд пошел впереди Фредегонды к выходу, затем направился к одной из боковых пристроек, подвалы которой служили темницами. Рикульф без сознания лежал на деревянных козлах, привязанный к верхней доске. Рядом с ним стояла жаровня, полная горящих углей, в которую был погружен железный прут. Отвратительный запах горелой плоти ударил в ноздри королевы еще раньше, чем она различила ужасные ожоги, которыми было покрыто все тело несчастного. Ансовальд знаком велел одному из палачей привести узника в чувство, что тот и сделал, плеснув в лицо Рикульфа водой.
— Королева слушает тебя. Повтори то, что ты сказал.
— Умоляю вас…
Фредгонда приблизилась, чтобы Рикульф мог ее разглядеть, и увидела, что каленое железо превратило его щеки, шею и торс в сплошное кровавое месиво.
— Говори и останешься в живых, — холодно произнесла она.
— Это Ледаст, — дрожащим голосом произнес бывший священник сквозь рыдания. — Он хотел, чтобы король прогнал вас и чтобы принц Хловис остался единственным наследником королевства… Он… он обещал сделать меня епископом Турским, если я буду свидетельствовать против Григория…
Фредегонда подняла глаза и на мгновение встретилась взглядом с Ансовальдом, стоявшим по другую сторону пыточного ложа. Он знал Хловиса лучше, чем любой другой из военачальников Нейстрии, и некогда спас ему жизнь, увезя из Бордо после разгрома его войск. Сейчас он опустил голову и отвернулся, раздавленный этим известием.
— Позаботься, чтобы он остался в живых. Пусть его исцелят, чтобы он мог отвечать на суде, — прошептала королева.
* * *Несмотря на едкий запах уксуса, которым вымыли пол и стены, в комнате стоял удушливый смрад. Никто не менял простыней, запятнанных гноем и нечистотами, потому что слуг на вилле больше не осталось — все либо сбежали, либо прятались в своих хижинах. Двор опустел, лавки торговцев закрылись, над кухнями не поднимался дым, поля вокруг были безлюдны. У Фредегонды больше не было сил бороться. Вслед за королем заболел их младший сын, двухлетний Дагобер, и еще через день — старший, Хлодобер. Хлодобер, на которого она возлагала столько надежд, которому вскоре должно было исполниться пятнадцать…
Кровати детей поставили рядом, чтобы она могла присматривать за обоими. Лекарей не было — да и что они могли против чумы? Они лишь советовали прикладывать к отвратительным гнойным нарывам мелких зверьков, вроде белок, мышей и даже лягушек, которым живьем вспарывали животы, а также устраивали очищения желудка и кровопускания, которые только ухудшали дело. Оставались молитвы и зелья Уабы.
Едва живая от горя и усталости, королева стояла на коленях у кроватки Дагобера. Глядя перед собой в пустоту покрасневшими и лихорадочно блестящими глазами, она вцепилась в простыни, словно утопающий — в протянутый ему шест, не в силах ни молиться, ни думать, ни действовать.