—Да уж, он себя тогда решил попробовать в синий покрасить, а вот мне зачем красный краситель из гармалы в мыльный раствор подмешал, не знаю!
—Тебе хоть красный...и то уже корни белые отрасли и цвет смылся почти, а я все хожу, как сплошная его неудачная попытка. Взбрело этому барану в голову смешать две краски, а на ком цвет проверить? Конечно же на мне, — ворчит Эмин. — Как только в мою баню пробрался...
—Ну, — неловко тянет Эдон, косясь на друга и незаметно отходя от него в сторону. —Тут и я замешан, — признается он с нелепой улыбкой на лице. — Не одному же мне от его опытов страдать!
—Эй! Вы там про меня что-ли разговариваете? Хорош языки чесать, стреляй давай! — орёт Эсбен, когда из-за пустой болтовни и оттягивания момента кипящая от адреналина кровь в нем начинала успокаиваться, что ему совсем не нравилось. Чувство мирного спокойствия приносило ему глубочайшую скуку.
Чара разминает плечи и шею, натягивает тетиву и задерживает дыхание, целясь в яблоко. В эту минуту все замерли в напряжении: Эсбен стоит, плотно прижавшись к мишени, и покрывается любимым холодным потом, смешанным с приятным предвкушением, отбивающим чечётку в груди, Эдон нервно кусает губы и перебирает пальцами, а потом и вовсе отворачивается, не желая на это смотреть, а Эмин стоит столбом, тяжело моргает и, кажется, вот-вот завалится на ровном месте в глубокий сон. Выдох — стрела врезается в середину плода, сладкий сок брызжет в стороны, Чара громко велит Эсбену не двигаться, быстро доставая следующую стрелу и так же молниеносно запуская её в парня, а следом и ещё одну. Стрелы впиваются в мишень по обе стороны от головы побледневшего от страха юноши.
—Можешь оборачиваться, Эдон, — устало бубнит Эмин, вновь зевая.
—Ты мою рубаху к мишени прибила!
—Сегодня ночью я выдвигаюсь, — серьёзно говорит Чара, снимая с себя колчан и направляясь в сторону дома.
—Уже?! — вскрикивает разочарованно Эдон и спешно шагает за ней. У него забилось сердце быстрее, чем в тот момент, когда стрелы летели в его друга.
—Слушай, отдашь ключи от своего дома? Хоть где-то от этих индюков прятаться буду, —просит Эмин.
—Дам. А ты будешь ухаживать за всеми растениями в доме и во дворе?
—Всяко лучше, — соглашается юноша.
—А если ты не вернёшься? — Эдон резко разворачивает на себя Чару, его нижняя губа мелко дрожит, а взгляд суровый и осуждающий. Он не хочет потерять близкого друга из-за никому не нужной мести. Как он может вот так отпустить её на верную смерть? Весь этот замысел ни что иное как самоубийство, как бы он не был уверен в блестящих способностях Чары. Неужели она сама не понимает?! Почему он еще должен объяснять насколько этот поступок глуп и бесполезен!
—Значит, такова судьба, — она одергивает руку. Тяжело уходить; тяжело не знать, чем поход обернётся; тяжело осознавать, что с вероятностью восемьдесят процентов назад не вернёшься в родные земли; тяжело жить с тем, что возможно видишь любимые лица в последний раз; тяжело верить в оставшиеся двадцать процентов и, несмотря на ничтожный шанс, идти вперёд. Но смотреть в глаза близким, провожающим тебя на гибель, оказалось труднее всего.
—Смерть короля Аквила не воскресит твоих родителей! — с чувством бросает вслед уходящей девушке Эдон, но тут же затыкает рот ладонью, понимая, что сболтнул лишнего.
—Если мне суждено умереть на территории людей, — Чара останавливается и поворачивает голову в сторону, взглянув на парней через плечо и опустив глаза в пол. —Я заберу его жизнь с собой.