– Они как люди, – продолжал человек, выпустив руку девочки. Теперь он опирался на трость, которой время от времени ударял по камням, метя в крыс. Те, вдруг теряя агрессивность, отбегали и скрывались в дырах между домами. – Душат друг дружку за кусок еды. Правда, люди душат не только за еду. Понимаешь?
Девочка кивнула.
– Не понимаешь, не ври, – человек раздраженно стукнул тростью по черному ботинку. – Соглашаешься... нужно мне твое согласие... Люди – твари. Им еды мало. Веру крадут. Надежду крадут. Любовь крадут. Тебя вот пытались украсть... но я не дал! Не дал я!
– Да, отец.
Голос девочки почти утонул в уличном шуме, но человек расслышал. Закашлялся, отворачиваясь, а после бодро заковылял прочь.
Идти было недалеко: улочка вывернулась, выплеснулась на грязную пристань и оборвалась. Человек пересек мостовую, обматерив невнимательного кучера и сонную лошадь, разрушил муравьиную цепь грузчиков, чем вызвал поток брани, и, добравшись до причала, замер. Теперь его взгляд был устремлен на море.
– И тут грязь. Везде грязь, – он даже не обернулся, чтобы проверить. Знал – никуда Бетти не денется. И она, подтверждая знание, печальной тенью стояла сзади. – Смотри, Бетти, хорошенько смотри.
Она смотрела. На суету, которая мало отличалась от крысиной возни, разве что люди не пищали. Они орали, визжали, хохотали, пели, стонали, умоляли о милостыне. Молча сновали в толпе, облегчая чужие карманы. Люди волокли ящики и катили бочки, забивая корабельные трюмы. Люди выволакивали груды соленой и свежей рыбы, овощей и фруктов, заражая воздух зловонием.
Люди были повсюду.
Бетти больше нравились корабли.
– Мы уедем отсюда, милая моя, – человек вдруг заговорил ласково, и девочка вздрогнула. – Скоро уже уедем. На край мира, куда все это не доберется...
Широкий жест, и крыло плаща распласталось в воздухе. Бетти отступила. На шажок, крохотный шажок, такой, чтобы он не заметил.
– Земля обетованная, рай на земле...
– ...па-а-аберегися! С дороги! С дороги!
– Эй, красавчик, хочешь...
– Подайте, Господа милосердного ради...
– ...невинна незнанием, не оскорблена грехом...
– Эй, ты чего застыл? Чего? Двигай! Я те толкну! Я те...
Широкоплечий грузчик, изрезанный шрамами, словно книга письменами, на скандалиста и не глянул. Зачарованный, он не сводил глаз с бледнолицей девочки. И очнулся лишь тогда, когда странная парочка исчезла.
– ...и мы будем счастливы в этом раю. Понимаешь?
Бетти кивнула. Она всегда соглашалась с ним. Так безопаснее.
Шхуна «Элизабет» вышла в море на третий день. Дряхлая и скрипучая, брюзгливая, как все старухи, она была еще крепка и, поймав попутный ветер грязными парусами, бодро заскакала по волнам. Спустя неделю отчалил и голландский «Герб Гамбурга». Солидный и медлительный, он вез ткани, дамские наряды, виски, десяток коров, парочку кобыл и весьма странного пассажира.
Впрочем, матросы были нелюбопытны.
– Смотри, Бетти, смотри! – Человек стоял, вцепившись в борт, и смотрел на берег. Лицо его, загоревшее, побледнело, выдавая склонность к морской болезни, губы потрескались от соли, а глаза покраснели. Однако человек был упрям.
– Разве этот мир не прекрасен?
Море раскатало синеву, украсив белыми барашками мирных волн. Рыжие скалы обнимали бухту, защищая от ветра, и тому оставалось лишь трепать зеленые гривы лесов. Вдалеке, в молочной предрассветной дымке, проступал силуэт города. Огни маяка, трескучий голос колокола, что возвещал о начале нового дня.
Постепенно туман разрывали огни: корабельные фонари и масляные лампы на юрких лодочках, что стайкой рыбешек окружили «Элизабет», гудящие костры на берегу и мелкие, какие-то скучные звезды.
Вот шхуна подобрала паруса, обнажая голени-мачты, длинные и не слишком молодые. Вот качнула бедрами-бортами, отзываясь на ласку волны, и осторожно, как девица в первом танце, поползла к причалу.
– Ни с кем не разговаривай! – Человек снова ударил тростью, но на этот раз не по ботинку – по руке. – Слышишь? Не смей!
– Да, отец.
– И не глазей по сторонам... держись рядом... если я увижу, что ты...
Его голос глушили приветственные крики, вопли зазывал и торговцев, менял и прочего беспокойного люду, которым полон каждый порт. Впрочем, Бетти и без того знала, о чем говорит отец.
Она изо всех сил старалась не отставать, держалась близко, пожалуй, ближе, чем когда либо. Не из любви или послушания, но из страха: слишком много всего вокруг. Смуглые лица, красные лица, черные лица, лица цвета чая и лица цвета латуни. С широкими губами и плоскими носами или с узкими щелочками-глазами. И все они смотрят на нее! Все они тянутся, говорят, перемалывая тысячи языков в один, предвечный и непонятный.