Случилось. Камни выскальзывали из-под ног, скатываясь в темноту.
Узкая тропа. Дверь норовит двинуть по носу. Справился. Потянул. Отпрянул: внутри дома рыжей лисицей метался огонь. Увидев человека, он озверел, заверещал на сотни голосов и ударил тугой плетью жара.
– Назад! – Рыжий Джо ухватил на шиворот. – Назад, ее там нет...
Есть! Горит, пляшет, кутаясь в рыже-алые меха. Звенит-трещит браслетами. Улыбается. Грозится. Хохочет.
– Прекрати! Прекрати, слышишь...
Зовет. Она зовет и отталкивает. Не простит! Опоздал. Ждал. Чего? Медлил-медлил. А ее мучили. Разве можно было ожидать от дьявола добра?
– Тихо, тихо... – Рыжий Джо прижимает, как ребенка. – Поздно уже... уже поздно.
На другой день он вернется и узнает, что в доме нашли останки Мэтью Хопкинса, а дочь его, Елизавета, исчезла.
И маленькая Абигайль, взявшись холодными пальцами за руку, прошепчет:
– Неправильно все получилось... он раньше успел.
Эту встречу Надежда назначила сама. Не в парке, но на окраине города. За троицей серых домов, похожих друг на друга, словно отражения, начиналось поле. Грязно-бурое, прорезанное кое-где белыми пятнами снега, оно уходило вниз, упираясь в черную ленту леса.
Через поле вела узкая тропинка, растоптанная многими ногами в грязь.
– Там станция, – объяснила Надежда, закрывая зонтик.
Мелкий дождь, предвестник грядущей весны, блестел в ее волосах и на норковом воротнике пальто. И на лайковых перчатках. И на сапожках, которые не привыкли к подобным дорогам.
– Предложи даме руку, что ли? – поддела Надежда. – И зонтик возьми. Зря я сюда пришла, правда?
– Зря.
– Но я часто прихожу. Знаешь, зачем? Чтобы напомнить себе, где могу оказаться. Пустырь – это помойка. Вот эти, которые в домах, живут на границе. Прямо как ты. Одно неловкое движение, и ты, Димочка, окажешься на помойке. Пусть и не в буквальном смысле этого слова.
Грязь под ногами хлюпает, прошлогоднее былье, омытое дождем, торчит из земли. Словно руки тянутся, взывая о милосердии.
Не смотри туда, не верь этой женщине. Она не такая, какой кажется.
– Или я... но я на помойку не хочу. К тебе ведь приходил Гошка? Я знаю, что приходил... он умный тип, не пропустил бы намека.
– Я послал его подальше.
Не удивилась.
– Надюх, только честно, зачем ты его ко мне отправила? Неужели думала, что я вот так возьму и натравлю его на Влада?
Думала. Хотела. И ответа ждать не надо – взгляд откровенен.
– А сама почему тогда промолчала? Побоялась? Всего-то пара-тройка слов, фамилия – и проблема решена. А, Надь? Или пытаешься руки умыть? На чужой спине в рай въехать?
– Побереги нервы, Димочка. Никто на тебе ездить не собирается. И не воображай себя скакуном, ты – рабочая лошадка. Максимум. И то бесполезная, как выяснилось. А вот Гошка – сообразительный. Что, думаешь, не знает, что я с Владом жила? И замуж за него собиралась? И что мы расходимся? Да, я могу назвать имя. Но моим словам веры... – она щелкнула пальцами. – Для таких, как Гошка, мои слова – пустой звук. Стон обиженной бабы. А кому охота лезть в чужие разборки?
Хитра, змея. Противно.
– А вот ты, дорогой, мог бы дать информацию проверенную... почти точную. И должен был дать! Но нет! Ты решил, что гордый, что лучше назваться дохлым львом, чем живой собачкой.
– Ты хоть представляешь, что они с ним сделают?
Представляет и надеется. Даже нет, для таких надежда умирает, остается голый расчет. Так точнее.
– Тебе ведь плевать, сядет он или сдохнет? Так? Тебе и думать не хочется, что он ни при чем.
Надежда фыркнула и, дернув за руку – Димычу пришлось повернуться к ней лицом, – сказала:
– Какая разница, при чем он или нет? Что это меняет? Ничего! Он... он должен уйти, а я остаться. И только тогда ты, Димочка, получишь свой гонорар.
Ведьма. Настоящая. И договор составлен по правилам. Подмахни, это ведь пустяк, ничего не стоит, и цена за твою душонку приличная и даже очень. Честным будь – на квартиру свою ты в этой жизни не заработаешь, а до самой смерти в общаге торчать...
И ведь тебе не нравится Влад. Раздражает. Так, может, стоит избавиться от двух проблем одним махом?
– С кем встречалась твоя подруга? Был ли у нее любовник, кроме того, который за любовь свою платил? Может, в последнее время за ней что-то странное замечалось? Чего прежде не было...
Наденька высвободила руку и зонтик забрала:
– Дурак ты! Дураком и помрешь! А я без твоей помощи справлюсь... сама! Вот увидишь!
По ее лицу непролитыми слезами скользили капли дождя.
– Извини, – сказал Димыч. Он и сам не знал, за что именно извиняется.
А потом позвонил Влад.
Сидели в комнате. Две кровати, одна со скатанным матрасом и обнаженными пружинами. Вторая под грудой шмоток. Шкаф сосед вывез, выселяясь, а новый Димка так и не удосужился приобрести. Стол. Компьютер. Холодильник. Бедность, за которую вдруг стало стыдно, будто это он, Димка, сам себе такую судьбу выбрал.