А была бы своя квартира...
– Смотри, – Влад сдвинул стопку книг и тетрадей, которые Димка уже неделю собирался разобрать и большей частью отправить в мусор. Достал из кармана фотографии. Положил. Сел на стул и поморщился. – Чего ремонт не сделаешь?
– А на фига?
Какое ему дело до Димкиного жилища? Его, между прочим, не звали. Сам напросился. На нейтральной территории, по делу...
Хрен собачий ему, снобу, а не дело.
Слева из-за стены ударила музыка.
– Хотя ты прав. Не мое дело. Извини. Так вот, это Мишка. Михаил Курасев. Он появился в деревне вместе с Аленкой, но... короче, когда ты сказал про Серафиму, я вспомнил. Она учительницей была. Нет, не у меня, я-то только на лето там появлялся, а вот Мишка из местных.
В стену забарабанили, заорали матом.
– Уф, бестолково выходит. Короче, если сначала, то Мишкин отец бросил их мать и ушел к другой, про которую поговаривали, что она ведьма. А мать сошла с ума и подожгла дом. Погибли все, кроме Мишки. Ведьма же эта после повесилась. Или ее повесили. Вот такие пироги.
Он выдохнул и руку поднял, точно собираясь перекреститься. Но вместо этого взял фотографии и протянул Димычу.
– Моя служба и других проверила, из тех, которых ты в ресторане называл. Они все когда-то в Шильцах жили, понимаешь? А если не сами, то родители. У студентки твоей мамаша известной шалавой была, но умерла пару лет назад, хотя дочка, говорят, в нее уродилась. Думаю, он и заменил.
Музыка рокотала и трясла стены, смывая слова. И смысл сказанного доходил до Димыча медленно. Не верилось, что вот этот вот ненормальный тип взял и просто так выцепил связь, которую Димыч пытался нащупать.
– Я знал, где искать, – примиряюще сказал Влад. – Я подозревал, что дело не в ведьмах, а в том, кому ведьмы мерещатся. Тот, кто очень сильно пострадал от них.
Или еще пострадает, если согласится на заманчивое предложение обменять душу на квартиру. Черт!
– Да заткнешься ты или нет! – Дверь пинком распахнулась, пьяный взгляд зашарил по комнате. – А... это, извини, Димыч...
Через пару секунд заколотили в соседнюю дверь, началась ругань, грозящая перейти в драку. Да уж, дьявол точно знает, когда жертва пытается спрыгнуть с крючка.
– Ты думаешь, что это – он, – Димыч, отгоняя сомнения, взял снимок. Мальчишка. Лысый – а Палыч в детдоме брить головы не давал, хотя ему часто советовали – чтоб вшей избежать. Уши-блины приклеились к лобастой голове. Его небось дразнили. Точно дразнили, а дать сдачи силенок не хватило. Только у затравленных бывает такой ненавидящий взгляд.
– Ты мне не веришь, – констатировал Влад. – Право твое. Но ты хотя бы проверь. Потом сочтемся.
Прозвучало приказом. Конечно. Проверь, подведи гипотезу, сделай так, чтобы этот, незнакомый Димычу, человек оказался за решеткой. И взамен тебе что-нибудь предложат.
У дьявола много вариантов, найдется и для тебя, Димыч, подходящий.
Он молился, истово и страстно, избавляясь от сомнений. Он плакал, не видя, как слезы смывают с лица пыль и мел. Он дрожал всем телом и не чувствовал ни холода, ни жара.
И Господь, сошедши с распятия, преклонил колени рядом. Взял его руки в свои, деля раны на двоих, и кровь, полившаяся на пол, стала общей.
Терновый венец, возложенный на чело, был мягок. А рана в боку – когда взялась? – не мешала дышать.
...посмотри на себя! Ты ж ничтожество. Тесто перебродившее! Да меня засмеют, если...
Красные губы плюются ядом, глаза сверкают гневом. О, как прекрасна она, дева манящая, распутница-Лилит, черная кровь сердца пронзенного. Очаровала, околдовала, протянула надежду улыбкой, но лишь затем, чтобы ударить.
– Ты ж урод! И бестолочь! И... – она устала перечислять и приказала: – Дай сигарету.
Зловонный дым становится дыханием. А он смотрит на руки. Матово-прозрачная кожа, мрамор, разрезанный узором прожилок-вен. Тени под костяшками пальцев и сами пальцы. Хрупкая красота, которая не имеет права принадлежать другому.
– Слушай, ты псих, – говорит она, стряхивая пепел ему в ладонь. Дерзкая, но прекрасно знает безграничность власти своей. – Когда ты так смотришь, у меня мурашки по шкуре бегут. Мля.
Она добавляет последнее слово, желая показаться взрослой, и на мгновение такой становится. Не прожитые пока года изменяют лицо, являя истинное обличье демоницы.
– Слушай... – Она поворачивается, заглядывает в глаза и предлагает: – Если хочешь, можешь меня поцеловать...