Халиме повезло. Она была умна, трудолюбива и, живя в лагерях, сумела неплохо освоить английский. К тому же природа наделила ее крепким телом – она пережила хроническое недоедание и дважды болела малярией, но мытарства почти не оставили на ней заметного отпечатка. Когда Ванесса осматривала ее в первый раз, у нее не было времени на физиологию. Тогда она только наводила мосты взаимопонимания и определяла, нет ли проблем, требующих немедленного внимания, наподобие инфекций или паразитов.
– Вы здоровы, – сказала она девушке. – Нужно будет еще провести анализы, но у вас есть повод радоваться.
– Субханаллах, – произнесла Халима, и ее большие глаза заблестели. – Хвала Всевышнему.
Ванесса провела девушку до коридора, где ее ждала мать.
– Я бы хотела увидеть вас снова через пару месяцев. В регистратуре назначат день.
Халима улыбнулась:
– Вы очень добры, доктор Ванесса. До свидания.
Как только она ушла, аккуратно выстроенный фасад, возведенный Ванессой, пошел трещинами. Она быстро вернулась в кабинет и заперла за собой дверь. Ее горе напоминало тропический ураган: невозможно было предугадать, когда он налетит и с какой силой. Ей случалось расклеиваться и на людях, и поэтому она всегда носила с собой бумажные носовые платочки. Но такое происходило редко. За прошедшие два месяца она почти превратилась в затворника, редко выходила из дома и мало где бывала, кроме практики и послеоперационной палаты, сначала в Джорджтаунском медицинском центре, а теперь в Национальном реабилитационном госпитале «МедСтар». Она знала, что чем раньше вернется к обычному ритму жизни, тем скорее ее сердце начнет заживать. Но одиночество безопасно, а люди непредсказуемы. Намного чаще ей хотелось быть одной.
Вскоре разгар урагана миновал. Она посмотрела на часы. В больнице нужно быть через час, а ехать туда тридцать минут. Она закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Нужно быть сильной ради Квентина. Допрос будет для него настоящим испытанием. Он согласился на него, и доктор Гринберг, его нейрофизиолог, дал ему разрешение, несмотря на провалы в памяти Квентина. Но в ФБР работают безжалостно дотошные люди. Ванесса провела два дня со следователями, и не раз случалось, что их вопросы доводили ее до слез.
Она открыла глаза, и ее взгляд упал на письмо, лежащее рядом с компьютером. Последнее письмо Дэниела, отправленное в тот день, когда они покинули Сейшелы. Чтение его превратилось для нее в ежедневное священнодействие. Для нее это письмо было хвалебной песнью Квентину и портретом того человека, каким он стал бы, если бы его мозг исцелился.
Дорогая моя В.
Мы отправляемся на Реюньон. На Сейшелах мы провели восхитительную неделю. Каждый из островов по-своему неповторим, но Ла-Диг – это что-то. Настоящий рай из солнца, песка и моря, бесконечно далекий от шумной суматохи современных джунглей, которые нам так хорошо знакомы. На Ла-Диге душе не нужно съеживаться, чтобы защитить себя. Она расправляет крылья и взлетает.
В этом месте мы познали суть истинного счастья. Квентин почти все время ползал по бесчисленным гранитным валунам, которые тянутся вдоль берега и уходят в море, создавая отдельные бассейны посреди прибоя. Я не рискнул следовать за ним, но наслаждался жизнью, гуляя босиком по песку и глядя, как он карабкается на монолиты и выпрямляется в полный рост на самом высоком из них, темный силуэт на фоне неба.
Тебе лучше, чем кому-либо, известно, как трудно мне далось отцовство. Ты знаешь, какие сомнения преследовали меня и как я боялся, что Квентин унаследует худшие из моих слабостей, что я, требуя от него слишком многого, превращу его в бесхребетного слизня, угодника, который боится любого риска, каким я был почти всю свою жизнь. До путешествия эти страхи казались не только обоснованными, но даже такими, которые наверняка сбудутся.
Но довольно об этом. Мальчик, который раньше ползал, как гусеница, превратился в бабочку. Он ожил, Ванесса. Я не встречал человека более живого, чем он. Он красив, он силен, он умен и талантлив. Оставшуюся часть пути он может преодолеть сам, и я не сомневаюсь, что он добрался бы до дома без меня.