И в этом я вижу больше твою заслугу, чем свою. Он, как и ты, видит сердца людей. Он глубоко сочувствует чужой боли. Когда-то я боролся с собой, чтобы полюбить его. Теперь я смотрю на него снизу вверх. Я бы хотел быть таким, как он. Может, когда-нибудь буду. Но, даже если это никогда не случится, меня утешает то, что хотя бы тут я никого не подвел. Я не подвел нашего сына.
Кем он станет в этой жизни? Только время знает. Но я верю, что своим детям он будет рассказывать истории лучше, чем та история, которую я рассказываю тебе сейчас. Он настолько пуленепробиваем, насколько это вообще дано человеку. Ничто не может его удержать. Он научился возвышаться над своими страхами.
Надеюсь, скоро увидимся. Может, в Кейптауне?
Ванесса отложила письмо, благодарная Дэниелу за лучик надежды в самые темные часы ее ночи. Ее, как и много раз до этого, посетила мысль: он как будто предчувствовал, что произойдет. Смешно, конечно, так думать, но она невольно спрашивала себя: а что если в то утро на Сейшелах к нему прикоснулся ангел? Когда-нибудь она прочитает эти слова Квентину. Когда-нибудь он вспомнит, каким был в конце его отец. Письмо это было лучшей эпитафией, чем все, что она могла написать.
Она встала, собрала вещи и попрощалась с сотрудниками. Астер встретила Ванессу в коридоре и, увидев высохшие следы слез, обняла ее и долго не отпускала.
– Тебя это не смущает? – спросила она. – Он правда готов отвечать на вопросы?
Еще несколько минут назад Ванесса могла бы ответить «нет», но письмо придало ей мужества.
– Думаю, готов.
Астер внимательно посмотрела на нее:
– А ты готова?
Ванесса кивнула:
– Я ведь дошла до этого, верно?
– Моя мать всегда учила меня, что ты сама выбираешь, быть тебе сильной или слабой. Будь сильной.
Ванесса улыбнулась.
«Лучше бы я была пуленепробиваемой. Как мой сын».
По дороге в Вашингтон Ванесса включила «Бранденбургские концерты» Баха, но мысли ее устремились назад в прошлое, через дни и недели, прошедшие после того, как Квентин вернулся в Соединенные Штаты и был помещен в отделение интенсивной терапии в Джорджтауне. Длинной и мучительной была дорога до той точки, где он мог поговорить с федеральными агентами, где он мог понять, что с ним произошло и почему ему вообще нужно отвечать на их вопросы.
Ванесса дни напролет не отходила от его кровати, наблюдая за тем, как он медленно выходит из комы. Проведя целый ряд анализов, неврологи подтвердили подозрения военных медиков: он пережил временную аноксию – или кислородную недостаточность мозга – в результате остановки сердца, вызванной тампонадой. Однако четких прогнозов не мог дать никто. Никто не мог сказать с уверенностью, как на нем отразится ранение. Поэтому Ванесса попросила их даже не пытаться.
Первые три недели были временем ожидания, иногда мучительного, иногда радостного. Он учился самостоятельно дышать, глотать пищу, доставать мысли из облака путаницы и забвения и облекать их в слова. Ванесса включала его любимую фортепианную музыку: Шопена, Листа, Шуберта, Римского-Корсакова, Дебюсси. Она читала ему рассказы, поэзию и электронные письма Ариадны. К огромному изумлению Ванессы, случившееся не испугало девушку. Она всячески старалась поддержать его, вместо того чтобы исчезнуть. Ее слова производили на него почти гипнотическое воздействие, успокаивали душу и озаряли глаза внутренним светом.
Спустя четыре недели врачи отключили его от аппаратов жизнеобеспечения и перевели в НРГ на другом конце города, где отмеченная наградами команда терапевтов стала помогать ему восстанавливать умственные способности, долгосрочную память и моторные навыки. Чем больше он оживал и набирался сил, тем более отчетливо в его памяти проступало прошлое и тем лучше он управлялся со своими мышцами: удерживал равновесие, стоя на месте, ходил по неровным поверхностям, держал зубную щетку, одевался и ел самостоятельно.
Но на этой дороге были и ухабы. Речь Квентина, его способность принимать решения – известная как «функция организации» – и память о днях, предшествовавших перестрелке, были в значительной степени снижены. Поначалу он как будто не догадывался о своем состоянии. Но чем здоровее становились его разум и тело, тем больше волновала Квентина его ограниченность. Особенно его тревожили афазия и амнезия. Когда он пытался составить из слов предложения или заполнить очередное белое пятно в памяти, он расхаживал по палате, как тигр, бормоча что-то себе под нос. Порой, когда его навещала Ванесса, он отказывался с ней говорить.