Первым заговорил Хьюитт.
– Квентин, – начал он, – хочу сказать тебе: мы понимаем, через что ты прошел, и сочувствуем тебе. Мы постараемся не усложнять дело. Несколько вопросов сегодня, может, несколько вопросов завтра. Не возражаешь?
Квентин обдумал услышанное.
– Я расскажу… что помню.
– Это все, о чем мы просим. – Хьюитт откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. – Ты помнишь, как пираты попали на борт яхты? Можешь рассказать, как это произошло?
Квентин отвернулся от Хьюитта и уставился на стену.
– Был вечер, – хмурясь, начал он. – Или утро… Темно было. Я… дежурил… И заснул. Услышал выстрелы… Потом пришел папа… Поднялся снизу. Мы не сопротивлялись.
– Сколько их было? – спросил Хьюитт, пока Эскобидо записывал.
– Семь. – Квентин поморщился и закрыл глаза. – Я знаю… их имена… Мас, – вдруг выпалил он. Потом, подумав, добавил: – Либан… Их главного звали… Аф… Афиарех.
Выждав несколько секунд, Хьюитт спросил:
– Как ты узнал, что Афиарех главный?
– Он сказал нам, – ответил Квентин. – И… – Он как будто задумался. – И… мы видели… как он разговаривал… с остальными. Он разговаривал по-английски… Он… вел переговоры… с военными.
Умело и осторожно Хьюитт провел Квентина через все основные события: появление «Геттисберга», затем, на следующее утро, «Трумэна» и «Сан Хасинто»; поднятые в воздух вертолеты и самолеты и их возвращение после того, как Кертис – «дедушка» в устах Квентина – связался с правительством. Однако, когда Хьюитт спросил о переговорах насчет выкупа, Квентин ничего не смог вспомнить. Ванесса видела, как он борется с собой, видела, как сомкнулись его брови, как напряглись плечи. Она бросила взгляд на Хьюитта и почти незаметно покачала головой.
– Давай лучше о другом, – сказал он, правильно поняв ее намек. – У нас осталось мало времени, поэтому сфокусируемся на Афиарехе. Ты не против?
Мышцы лица Квентина расслабились.
– Не против.
– Афиарех когда-нибудь направлял на тебя оружие? – чуть более мягким тоном произнес он.
Взгляд Квентина снова устремился вдаль.
– Я не… – На мгновение он как будто смешался, потом его лицо прояснилось, глаза наполнились грустью. – Афиарех… направлял автомат… на папу. Он говорил… – По щеке его скатилась слеза. – Говорил: «Ты хочешь… умереть?»
Ванесса сделала вдох и так и не выдохнула, ошеломленная словами сына. Она представила себе эту сцену: руки Дэниела подняты; Афиарех выкрикивает угрозы; Дэниел упрашивает пирата не стрелять; Квентин в ужасе наблюдает за этим противостоянием. Снова почувствовала, как внутри закипает ярость. Затем в один миг гнев разветвился и оплел ее сердце, как ядовитая виноградная лоза, заслонив его от света. И там, глубоко внутри, проклюнулся новый росток – ненависть.
Хьюитт сделал пометку в блокноте.
– Это его точные слова? «Ты хочешь умереть?» – Квентин кивнул, и он спросил: – Ты помнишь, когда он это сказал?
Квентин снова затеребил край одеяла.
– Тогда подплыла лодка… Нет, это было… в другой раз… Рядом стоял корабль… Он разозлился… Он хотел, чтобы они… отошли… Я не… Я не помню, когда это было.
Почувствовав возбуждение Квентина, Хьюитт заговорил еще более мягким голосом:
– Это было днем или ночью?
Квентин закрыл глаза и сжал зубы, пытаясь в уме сложить мозаику. Несколько секунд прошли в молчании, потом, без предупреждения, он свесил ноги с края кровати и встал. Сначала он покачнулся, но оперся на стенку и замер, отказавшись от помощи Ванессы. Она как ястреб наблюдала за ним, пока он обходил кровать, опасаясь, что он может упасть. Но он устоял на ногах и продолжал делать шаги – такие же неуверенные, как его речь, – пока не остановился у окна и не взглянул на зимнее небо. Потом Квентин прикоснулся к стеклу и повернулся к Хьюитту:
– Я не знаю… днем это было… или ночью. Когда вспомню… сообщу вам.
Исмаил
Исмаилу снова приснился сон. Он увидел плац, раскаленный полуденным солнцем. Земля под ногами марширующих бойцов «Шабааб» искрилась, словно пустынный кварц. Небо было настолько чистым, что казалось, будто его выкрасили голубой краской и покрыли солнечным лаком. Он стоял в строю с остальными, в основном мальчиками, но было там и несколько девушек. Юсуф слева, Ясмин справа. Контраст между пятнадцатилетним братом и семнадцатилетней сестрой не мог быть более разительным. Со следами слез на лице, сгорбленный, Юсуф напоминал старика. Ясмин же стояла, как принцесса-воин, – голова высоко поднята, глаза горят презрением.