Он вздохнул. В душе у него разгорался конфликт между личными чувствами и профессиональными обязанностями. С одной стороны, он хотел рассказать ей все: об обещании, данном Исмаилом на лодке; о том, как он доверял пирату; о решении Редмана; о том, как «Геттисберг» незаметно сокращал расстояние до яхты; о том, как пираты не отпустили заложников вовремя; о своих подозрениях о том, что между Исмаилом и его людьми что-то произошло; о последнем бурном разговоре по радио; о роковом решении Редмана отправить к яхте лодки. Но до суда он был связан обязательством хранить тайну. К тому же что дадут его откровения? Они не принесут ей облегчения. Не объяснят, что же произошло на паруснике, а именно это она хотела знать. Все остальное только усилит ее страдания.
– Есть вещи, которые я сейчас не могу рассказать, – произнес он. – Но скажу честно: меня не удовлетворяет то, что нам известно. Там что-то случилось. То, что могут объяснить только те, кто там находился.
В ее глазах блеснули слезы.
– Вы имеете в виду Квентина?
Пол почувствовал опасность в этом вопросе, яму, провалившись в которую, она бы с головой ушла в самобичевание. Он осторожно обошел ее стороной:
– Там были и другие.
Она поерзала на кресле, явно испытывая душевную боль.
– Вы раньше теряли заложников?
– Троих, – сказал он. – Я могу назвать вам их имена, сказать, как они выглядели, кем были их родственники. Я живу с ними каждый день.
– Это всегда происходило одинаково?
Он ответил на ее невысказанный вопрос:
– В остальных случаях похитители был джихадистами. Они хотели сделать заявление. Этот случай другой. Я не думаю, что идеология здесь имеет какое-то значение.
Она встала с кресла, подошла к окну и устремила взгляд на двор. Несколько секунд прошли в молчании, потом она снова обратилась к нему:
– Почему его представляет ваша сестра?
– Потому что я ее об этом попросил, – не кривя душой, ответил он.
– Зачем? – мягко спросила Ванесса.
Это был второй неизбежный вопрос, и Пол дал откровенный ответ:
– Я не могу передать, как ужасно я себя чувствую после того, что там случилось. Вы заслуживаете того, чтобы справедливость восторжествовала. Что бы ни сделал Исмаил, он должен быть за это наказан. Это работа правительства. Но в системе есть изъяны. Люди у власти, даже хорошие люди, иногда свою гордость ставят выше правды. Кто-то должен проследить, чтобы такого не произошло. Для этого и нужна Меган.
Лицо Ванессы было воплощением вымученной вежливости.
– Думаю, я могу это принять, – сказала она и добавила, заканчивая разговор: – Я благодарна вам, что вы приехали в такую даль. Спасибо, что привезли шкатулку.
– Не стоит, – ответил Пол, направляясь с ней к двери.
Ему хотелось спросить о Квентине, но он чувствовал, что сейчас не то время, что это слишком животрепещущая тема для такой нервной минуты, и в конце концов решил позвонить Мэри Паттерсон.
И тут он заметил рояль в углу комнаты. Пол остановился.
– Это «Безендорфер». Я такие только в концертных залах видел.
– Да, – с удивлением подтвердила она. – Вы играете?
Он кивнул и подошел к инструменту, восхищаясь его совершенством. На подставке стояли ноты. Это был Ноктюрн Ми-минор, сочинение 9 № 2 Шопена.
– Это одно из самых красивых произведений для фортепиано из всех когда-либо написанных, – сказал он с легкой улыбкой. – Когда я его играю, мне все время начинает казаться, что оно попало к нам из какого-то другого мира.
Он посмотрел на Ванессу и опешил, увидев ее лицо. Вся ее настороженность исчезла. Она стояла и смотрела на него, пока молчание не сделалось неловким. А потом она произнесла слова, которых он от нее ожидал меньше всего:
– Не сыграете для меня? Мне очень хочется снова его услышать.
Минуту он не двигался, просто смотрел на нее, сбитый с толку вскипевшими в нем чувствами. Дело было не в самой просьбе, какой бы трогательной она ни была. Дело было в тоне, которым она ее произнесла, в нежности ее голоса, в том, как на ее лицо падал свет, снимая с него вуаль боли и обнажая ее женственность. Он оказался не готов к той красоте, которая открылась ему. Ему не хотелось отводить от нее взгляд.
– Почту за честь, – наконец промолвил он.
Он сел на банкетку и расставил руки над клавишами. К своему великому изумлению, Пол почувствовал, что они дрожат. Он уже и забыл, когда в последний раз нервничал. Это из-за рояля? Из-за ноктюрна? Из-за того, как Ванесса на него смотрела? Он закрыл глаза и забыл обо всем, как в детстве учила его мать. Это был ее дар ему, его алхимический инструмент, эти восемьдесят восемь нот, которые превращают свинец этого мира в крупицы золота. Фортепиано было его спасением в самые мрачные дни после убийств. Оно говорило за него, когда у него не было слов.