Он положил пальцы на клавиши и начал играть. Ноктюрн, как всегда, подхватил и понес его, наполняя ощущением полета сквозь облака и полной свободы. Но «Безендорфер» не был пассивным партнером. Он придавал кристальную чистоту регистру, невесомую легкость самому действу – особенно в трелях и пассажах, – что возвышало исполнение до совершенно нового уровня. Четыре минуты он словно находился в другом, идеальном мире, где Дэниел Паркер был жив, а Квентин здоров, где сердце Ванессы не было разбито на тысячу осколков, а Меган не уничтожала себя, чтобы спасти своих клиентов от судьбы Кайла, где он не был таким одиноким, неудачником во всем самом важном.
Сыграв последнюю ноту, он открыл глаза и увидел, что Ванесса плачет. А потом он увидел то, от чего у него захватило дух. Рядом с ней стоял Квентин. Он тоже наблюдал за исполнением. Пол никогда не видел парня вблизи. У него был материнский вздернутый нос и округлый подбородок, глаза той же формы, но волосы темнее, а радужные оболочки не зеленые, а карие. Он, слегка прихрамывая, подошел к роялю и положил руки на крышку.
– Вы хорошо играете, – ровным голосом произнес он. – Мне… понравилось. Как вас… зовут?
Пол встал и протянул ему руку:
– Пол. Рад с тобой познакомиться.
Юноша озадаченно посмотрел на него. Потом взгляд его опустился, как будто он задумался. Наконец он снова поднял глаза.
– Вы были там… верно? Я узнал… ваш голос.
– Да, – кивнул Пол.
Квентин крепко пожал ему руку:
– Спасибо. Жаль… папы нет… Он бы тоже вас поблагодарил.
Пол услышал, как Ванесса тихо плачет за спиной сына. Прикрывая рот рукой, она смотрела вниз. Он поморгал, прогоняя собственные слезы. Пол и не помнил, когда был в последний раз так растроган.
– Пожалуйста, – проронил он, не зная, что еще добавить.
– Можно мне? – спросил Квентин, указав на рояль.
– Конечно. – Пол отошел в сторону, уступая место юноше.
Взглянув на Ванессу, он увидел на ее лице изумление. Ему подумалось, что, наверное, это первый раз, когда Квентин решил что-то сыграть после перестрелки. «О боже, – подумал он, – пусть он вспомнит. Пусть правильно сыграет все ноты».
И он сыграл. Все до единой. Квентин исполнил ноктюрн по-своему. Гениально. Его техника намного превосходила технику Пола. Чем дольше он играл, тем больше экспрессии вкладывал в музыку. В конце, когда долгая последовательность шестнадцатых нот увела его в верхнюю часть регистра, его лицо изменилось и он начал криво улыбаться. Точно внутри у него загорелся свет. Он вдруг стал совсем другим, как будто его душа очнулась после долгого сна.
Когда последняя нота затихла, он повернулся к матери и сказал:
– Мама, я все еще… могу. Я не забыл… как играть.
Ванесса начала смеяться и плакать одновременно. Она подошла к банкетке, обняла сына и прошептала:
– Я знаю, милый. Это прекрасно.
Миг был полон настолько глубоких и личных чувств, что Полу пришлось отвернуться. Он прошел через гостиную к стеклянным дверям на террасу, увидел двор, пруд, лес и лодочный причал на поблескивающей в солнечных лучах реке. Вскоре Квентин начал новый ноктюрн – «Лунный свет» Дебюсси. Когда ноты наполнили воздух несравненной красотой, ему пришла в голову мысль: «Дэниел, где бы ты ни был, надеюсь, ты это слышишь».
Ванесса
Закрывая дверь за Полом, Ванесса чувствовала себя так, будто ступает по воде. Квентин перешел к величественному «Notturno» Грига, композиции, которую она любила за ее мелодическую ткань и техническую виртуозность. Игра его не была безукоризненной, как когда-то, – он слегка сбивался с ритма на быстрых трелях, – но несовершенство не имело никакого значения. Само звучание казалось ей чудом.
Она медленно вошла в гостиную, надеясь сохранить волшебство мгновения, но Квентин так сосредоточился на клавишах, что не замечал ее. Она села в бельгийское кресло и стала наблюдать за ним со стороны. Страсть в его глазах зачаровывала ее почти так же, как его мастерство. Годы прошли с тех пор, когда он в последний раз играл с таким чувством. Как будто ему снова было двенадцать и каждую свободную минуту, не занятую школой или яхтой, он посвящал изучению великих композиторов. Фортепиано было его первой любовью, еще даже до моря. Видеть, как он заново его открывает, – особенно сейчас, когда его будущее висело на волоске, – было столь чудесно, что Ванесса с трудом верила своим глазам.
Когда песня закончилась, она похлопала и вытерла слезы.