– Что вы делали после того, как приняли его к себе? – спросила она.
– Он оставался у меня три дня, – ответил Махмуд. – Я рассказал ему о матери, дал одежду и мобильный телефон. Потом вывез из города. Мне было известно только одно безопасное место. Километрах в двадцати отсюда есть лагерь для вынужденных переселенцев доктора Хавы Абди и ее дочерей. Я оставил его там с деньгами, чтобы он купил билет на автобус до Кении.
– После этого вы о нем слышали?
Махмуд медленно покачал головой:
– До вашего звонка – нет.
В первый раз она уловила фальшивую нотку в его голосе.
– Он не пытался связаться с вами? – уточнила она, внимательно глядя на него.
Его лицо осталось непроницаемым.
– Нет.
– Вы не догадываетесь, как или почему он занялся пиратством?
– Он был не в себе, когда пришел ко мне. Я не знаю, что творилось у него в голове.
«Я думаю, что вы мне лжете, только доказать этого не могу», – промелькнуло у нее в голове.
– А кто-нибудь может это знать?
Махмуд пожал плечами:
– Вероятно, кто-нибудь у Хавы Абди. У них офис в Найроби. Можете наведаться туда, когда вернетесь.
Меган медленно вздохнула, понимая, к чему может привести ее следующий шаг.
– Вы сказали, деревня всего в двадцати километрах отсюда. Отвезете меня туда?
Махмуд рассмеялся, но как-то неестественно.
– Моя охрана на это не согласится.
– Почему?
Он снял очки и пристально посмотрел на нее.
– Госпожа Деррик, возрождение, о котором я вам рассказывал, происходит только в Могадишо. В сельских районах власть по-прежнему принадлежит «Шабааб». Если вы высунете нос из города, самое большее через сорок пять минут они придут за вами.
Воспоминания водопадом обрушились на Меган. Гуманитарные работники, похищенные в Дадаабе, и операция «котиков» по их освобождению; незнакомец, позвонивший ей в самолете и расспрашивавший о ее планах; гуляющее по Интернету видео обезглавливания Ника Берга в Ираке. Меган не сомневалась, что Махмуд прав, говоря об опасности, но она не могла вернуться, не узнав правду. Исмаил гнил в камере, ему грозила смертная казнь за тяжкое убийство. Если он примкнул к пиратам исключительно ради денег, жюри, скорее всего, отдаст его палачу. Но если его заманили или как-нибудь принудили это сделать, можно было рассчитывать на снисхождение.
– Кто-нибудь может меня туда доставить? – спросила она.
Махмуд взглянул на нее как на сумасшедшую.
– Вы это серьезно?
Она молча смотрела на него.
Наконец он вздохнул.
– Если уж вам так хочется попасть туда, поговорите с кем-нибудь в АМИСОМ.
Ясмин
Наджиб вернулся домой по пыльной дороге через две недели после смерти Фатумы и ребенка. Жители деревни приветствовали его боевой внедорожник на улицах не потому, что любили его. Они знали, что он может с ними сделать, если решит, что они настроены против него. Если его люди поймают кого-нибудь жующим кат, курящим сигареты, слушающим западную музыку или футбол по радио, провинившегося выпорют кнутом. Если чья-то мать, сестра или дочь выйдет на улицу с непокрытой головой, ее схватят и тоже выпорют. Если кого-то обвинят в прелюбодеянии или распущенности, его забьют камнями насмерть. Если шпион донесет, что кто-то пренебрежительно отзывался о «Шабааб», этот человек будет казнен без суда и следствия. Если кого-то поймают на тайном сотрудничестве с правительством, его публично обезглавят. Жители деревни приветствовали Наджиба, потому что его власть над ними была абсолютной.
Ясмин готовила на кухне обед, когда услышала шум. Сначала очень тихий – шепот, прилетевший с ветром. Но с каждой секундой он делался громче, пока не превратился в шум мотора и визг тормозов. «Он здесь», – подумала Ясмин и бросилась в свою комнату, чтобы надеть хиджаб и вуаль. Подав Джамаад тарелку риса с чатни, она пошла к калитке, повторяя в уме имена Бога, чтобы прогнать страх: «Аллах, ар-Рахман (Милостивый), ар-Рахим (Милосердный), аль-Малик (Царь), аль-Куддус (Святой)…»
А потом появился он. Внедорожник шумно въехал во двор, его люди – на этот раз четверо, – уставшие после боя, держали автоматы дулом кверху, их лица были полностью замотаны платками, только глаза поблескивали. Наджиб сидел за рулем в белоснежной рубашке и солнцезащитных очках, его платок был черен, как пустыня в безлунную ночь. Ясмин подошла к дверце машины и остановилась, не говоря ни слова. Она никогда не обращалась к нему, если он не начинал разговор. Однажды попыталась, и он ударил ее по лицу за то, что она помешала ему думать. Синяк на щеке потом неделю не сходил.