— Слушай, чего это было-то? — привстал от удивления Игрок.
— Печка, — ответил Немо.
— Что за печка???
— Её ещё Рубином называют.
— Ну Рубин-то я знаю! Но как ты это сделал-то?
— Сам не видел? Постучал по артефакту аккуратненько, вот и получилось так. Главное не переусердствовать. Если слишком сильно ударить — кусок отколется и руки ошпаришь.
— Охренеть можно с тобой, Немо! О таких вещах говоришь так, как о стрелянной гильзе! Откуда узнал такое?
— Узнал…
Оскорблённый такой манерой отвечать, Игрок отстал от него, блаженно растянувшись в ставшем немного душном спальном мешке. Зато к разговору присоединился Фашист, постеливший мешок прямо возле кровати.
— Слушай, Немо, помнишь, мы как-то разговорились, кто как в Зону попадает?
— Помню.
— Расскажи, а?
— Я уже говорил. Пришёл. Ногами. Если интересно какие они, можешь заглянуть под одеяло.
— Да иди ты на фиг, Немо, с такими приколами!
— Понял. Иду.
— Достал! Тоже мне, легенда Зоны, вшивая!
— Не хочешь чтобы своих вшей на тебя натравил, умолкни и спи.
— Да что за ты человек такой? Ты можешь быть нормальным?
— Я нормальный.
— Ага! Заливай кому другому! Нормальный нашёлся! То молчит, как рыба об лёд, то говорит ерунду какую-то.
— Я не говорю ерунду.
— А то я не помню! Вон, когда возле заставы брюхо морозили, сказанул, что, типа, жизнь ничего не стоит. Скажешь, не ерунда?
— Чего же стоит жизнь?
— Да всего! Если её нет, то уже ничего не нужно! Ни бабло, ни жратва вкусная, ни тёлки, ни власть.
— То есть жизнь — самое ценное, что может быть?
— Если нет — назови хоть что-то более ценное!
— Разве когда не станет тебя, пропадёт весь мир? Все люди, что живут в нём?
— Для меня — пропадёт! А если пропадёт для меня — то какая к чёрту разница, пропадёт или останется?
— Но ведь в мире живут миллиарды людей. Разве твоя жизнь более ценна, чем жизнь каждого из них? Или, тем более, жизни их всех вместе взятые?
— Своя рубашка ближе к телу, — недовольно буркнул Фашист.
— Нет, всё-таки есть много вещей, куда более ценных, чем всего лишь жизнь.
— Да нет такого. И быть не может.
— Сама по себе, жизнь не стоит ничего. Как, например, пустая бутылка. В неё можно налить молоко и она станет полезной. Можно наполнить жидким дерьмом. Тогда она окажется неприятной или даже вредной. А можно оставить пустой. И бутылка станет просто бесполезной и ненужной. Поэтому жизнь — ничего не стоит, а то, что ты успеешь за неё сотворить, может сделать её бесценной.
— Чегоооо? Ты сам-то понимаешь, что городишь, Немо. Бутылку какую-то придумал!
— Понимаю. А тебе не понять, Фашист. Хотя это очень просто. Очень-очень просто…
XI
Ни один из сталкеров, при всем желании, не смог бы припомнить, когда в последний раз удавалось так хорошо выспаться. Когда земля содрогнулась, исторгая загадочную и страшную энергию Выброса, Эру, вдруг вспомнивший спор Любы и Немо, сонно вытянул из кармана ПДА и взглянул на экран. Часы в уголке показывали восемь минут четвёртого. Большая же часть сталкеров даже не проснулись, когда пророкотал Выброс, и уж тем более, от топота стаи слепых псов пронёсшихся по крыше землянки. И Перун, свернувшийся на земле, подсунув под себя рюкзак и снятый из-за жары камуфляж, проснулся только к десяти часам утра.
Потягиваясь до боли в мышцах, он, не вставая, оглядел помещение. Остальные ещё сладко сопели, морщась от могучего храпа Эрудита и протяжного похрапывания Каля. Только Немо, полусидевший на кровати, уткнулся в ПДА и что-то проглядывал. Бросив мимолётный взгляд на проснувшегося, он мотнул головой на ящик еды и ткнул носком в пятилитровую канистру воды, с крупным осколком Фильтра на дне. А затем снова опустил глаза на широкий экран карманного компьютера.
Проигнорировав приглашение к трапезе, Перун бесшумно поднялся и, с трудом поборов желание сунуть в раскрытую пасть Эрудита старый носок, подошёл к Немо.
— А говорил, что ПДАшниками не пользуешься! — шёпотом, в котором сквозил восторг ученика, поймавшего учителя на ошибке или вранье, обратился он к нему.
— Я не говорил, что не пользуюсь. Не доверяю информации, что на него приходит — да. Но без ПДА со скуки застрелиться можно, — странно, но он даже не понизил голос, но никто не шевельнулся. Так же у него получалось и в бою — он не говорил громче, но все слышали.