— Она ж ничего не сделает, что нам надо! — с болью воскликнул Пека.
Данилыч, усмехаясь, смотрел на нас.
— Ишь расшумелись! (Мы немножко умолкли.)… А скажите — что вы способны там сделать?! — Он оглядел класс. — На каком языке, хотя бы, вы намерены объясняться? Что-то успехов во французском я не вижу!
— Молодые всегда поймут друг друга! — выкрикнул Пека и был награжден аплодисментами.
Я, растрогавшись, смотрел на него. Надо же, не за себя, а за принцип как старается! Жалко, что мы вчера с ним дрались, а то бы я сегодня уже мог его полюбить!
И весь класс шумел — и все ради меня! Ну, не ради меня, а ради принципа, а все равно приятно.
Честно говоря, я от них этого не ожидал… Вдруг все умолкли. В дверях стояла Латникова.
— Безобразно шумите! — брезгливо оглядев класс, проговорила она.
Поднялся Ланин.
— Серафима Игнатьевна! Разрешите нам сообщить наше общее мнение по одному… очень важному вопросу!
— Ваше мнение… в данный момент меня не интересует! — отрубила она.
Все зашумели.
— Вы что? Не можете обеспечить порядок на уроке? — Она оглядела Данилыча с ног до головы.
Все умолкли. Латникова вышла.
Дальше урок шел еле-еле. Обычно Данилыч всячески взбадривал нас, по любому вопросу требовал обязательно высказывать свое собственное мнение (разумеется, по-французски), но сейчас он этого не требовал: требование это после всего происшедшего выглядело бы издевательством — Данилыч это понимал.
После уроков мы вышли вместе с Ланиным.
— Ну как тебе все это понравилось? — усмехнувшись, спросил он.
— Абсолютно не понравилось! — вспылил я. — Наше мнение ее не интересует, желание наших друзей ее не интересует! Только свое мнение ее интересует! Ясно, не во Франции дело, главное — почему с нами можно делать все что угодно? Что мы, не люди? Главное — за ребят обидно — хорошие ребята, а им затыкают рот!
— Да ничего хорошего в этих ребятах! — махнув рукой, сказал он. — Сегодняшняя буза — скорее исключение! Всем все давно уже до фени, каждый занят своими заморочками, а кругом — хоть потоп! «Пусть этот Ланин болтает — знаем, зачем это ему нужно». Все застыло давно. А тебя я увидел — вздрогнул. Наконец-то, думаю, человек появился!
— Да? — сказал я. — А до этого кто же тебя окружал?
— А ты будто не видишь! — произнес он.
— Не вижу… Хотел бы, чтобы ты рассказал.
— Могу рассказать. — Ланин усмехнулся. — Все делятся у нас на две неравные группы. Меньшая — карьеристы, прилипалы, к которым отношусь и я, — он поклонился, — и «чернушники», которые озлобились и ни во что не верят, у которых любое согласие с учителем за предательство считается. Забились, как волчата, во тьму, глаза сверкают, тронешь — рычат!
— И все?
— Ну, в основном. Ну, есть «мажоры» еще, то есть фарцовщики, но в нашей школе это направление не очень развилось почему-то. В основном, чернушники.
— Так, ясно… Но есть же нормальные ребята — нормально учатся, нормально живут… Вербицкий, Волосов, Расторгуева…
— Ну, есть, — согласился неохотно Ланин. — Но никакой реальной силы они не представляют! Ну, стараются, как могут, жить прилично, не приспосабливаться ни туда ни сюда… но прекрасно представляют себе, что все в руках Латниковой — и медали, и вузы… и их «отдельность», самостоятельность ни к чему хорошему для них не приведет!
— Да… правда… А где Долгов?
— Где, где… в двести шестнадцатой! Сам понимаешь, что самостоятельного голоса, да еще такого звонкого, как у Гоши, Латникова потерпеть не могла. И вот — результат! А ты вообще всего неделю просуществовал спокойно! — сказал Ланин.
— Да-а-а… здорово! — усмехнулся я.
— Вот ты говоришь — нормальные! — Ланин разволновался. — А кому они нужны?
— Хотя бы себе, наверное, — сказал я.
— Разве что себе, — усмехнулся он. — А ни одна клевая девчонка с такими не пойдет! Ну, что с тобой идти? — Ланин скептически оглядел меня. — Что такого в тебе? Знаешь, как наши девушки тебя прозвали, во главе с Холиной?
— Как? — я остановился.
— «Серятина»!
— А… почему? — растерянно проговорил я.
— Ну а что такого в тебе? — проговорил он. — Сейчас крутые ребятки котируются. Что ты в науках волочешь, разговариваешь интеллигентно, тонко остришь — этого, поверь мне, сейчас никто не оценит! Мне отец мой рассказывал — тоже удивился, когда увидел наш класс, — что в его школьные годы котировалось в классе, у кого папа профессор, член-корреспондент. Сейчас это — нуль! Сейчас котируется, у кого завскладом, — про это все девушки восхищенно шушукаются. А с профессора что возьмешь?