А Рустам уже въехал во двор, и выбежавшая на веранду Першан позвала мать:
- Мама, мама, гляди-ка, отец в седле - вылитый Кер-оглы!... Хотя тебе вредно им любоваться, голова закружится...
- Помолчи, а то язык язвами покроется! - добродушно огрызнулась Сакина.
Залился волкодав, гремя цепью, и во двор влетел пришпоренный Салманом гнедой жеребец... Тут Першан и вовсе развеселилась.
- Братец! - звонко закричала она. - Братец!... Беги скорей, посмотри, как сестренка сидит на коне! Да это не барышня - игит! А коротышка Салман у нее на буксире!...
Отцу не понравилась развязность Першан. Не к лицу это девице на выданье.
Майя спрыгнула с коня, поцеловала Першан и поспешила навстречу выходившему из сада мужу. Гараш показался ей прекрасным в эту минуту стройный, в ватных брюках, в желтой рубашке с засученными рукавами, с испачканными землею руками.
- Что ты сажал? Лук?
- Нет, цветы. Белые лилии.
Майя привстала на цыпочки, обняла мужа за шею и поцеловала его. Какой Гараш заботливый, внимательный! Запомнил, что когда-то она мечтала о лилиях.
Гараш смутился, нежно, но твердо отвел ее руки. При родителях и посторонних супружеские нежности неприличны.
Передав поводья лошади Салману, стоя среди двора, широко расставив ноги в перемазанных глиной сапогах, Рустам поманил к себе сына. А когда Гараш подошел, отец, не стесняясь присутствия Салмана, раздраженно сказал:
- Сынок, вырос ты на моем хлебе, вскормлен молоком своей матери Сакины. Ты же не из тех, которые без рода, без племени, не знают, где, под чьим крылом выросли. Вот тебе и говорю: пока не поздно, натяни покрепче вожжи в своей семье.
И, не глядя ни на кого, взошел на крыльцо.
8
Майя, уткнувшись в подушки, разбросанные на тахте, судорожно рыдала. Сакина и Першан утешали, как могли, а она сквозь слезы жаловалась:
- Чем я виновата, что мать не поднесла свечу к моему лицу в день свадьбы? Что отец не благословил меня? Такая им выдалась доля... Не то что у человека, - у птиц и зверей есть родители!
- Ничем ты, доченька, не виновата, успокойся, утри свои ясные глазки, - убеждала Сакина. - Возьми меня в матери! Пусть мне в жизни ни разу не улыбнуться, если я люблю тебя меньше Першан и сына. Да не обращай ты внимания на старика. Работа у него тяжелая, жилы из себя тянет, вот и болтает, что в голову придет. А потом сам же раскаивается.
Першан гладила руку Майи и шептала:
- Не успокоишься - вот клянусь жизнью брата, сама стану вопить во все горло. И замуж не выйду. До конца своих дней из дому не выйду! И вся вина на тебя одну упадет!
Гараш стоял в темном коридоре, у дверей, все слышал, но чувствовал, что нет у него сил войти в комнату. Сердце разрывалось от боли.
Он слушал, как, немного успокоившись, Майя рассказывала матери и Першан хорошо знакомую ему историю своей жизни.
... Какими словами рассказать о тебе, детство? Ведь и у Майи оно было светлым вначале.
Морозные зимы, сугробы выше крыш, вьюги, заметавшие все дороги и тропы; летние грозы, когда от раскатов грома колебалась вся земля; затяжные осенние дожди, свист ветра и непроходимые дремучие леса, с буреломом, с топкими болотами, с брусникой и клюквой... Все это с первых дней жизни окружало девочку-азербайджанку, родившуюся в небольшом подмосковном городке.
По вечерам отец возвращался домой, стряхивал снег шинели. Гейбат-кули был красивый рослый офицер, девочка любовалась им, с замиранием сердца следила, как он прятал в шкаф пистолет в кобуре. С таким отцом Майя не боялась никого на свете, ни фашистов, ни волков!... Ну-ка, подступись!
Следом за ним приходила из госпиталя мама, усталая, но добрая, ласковая и, укладывая дочку спать, пела задушевные азербайджанские песни, склонясь над кроватью и перебирая пальцами шелковистые волосы Майи.
А потом поехали в Ленинград. Путешествие казалось девочке сплошным праздником. Отец всю дорогу играл с ней, а мама почему-то была грустная: то ли жаль покидать насиженное уютное гнездо, то ли чувствовала, что приближается война.
Весело было Майе ехать в легковой машине по лесной дороге и прощаться с соснами: не забывайте нас, красавицы! Весело смотреть, как прощался на перроне с товарищами отец. Смуглолицый муганец, он был выше всех, стройнее всех. Весело смотрел на проносившиеся мимо леса, поля, деревни.
И в Ленинграде жили хорошо. Майя училась в первом классе и гордилась пятерками в школьных тетрадках. Но не прошло и года, как началась война.
Началась-то она, как показалось Майе, тоже очень интересно: девочку принарядили, красиво причесали, завязали волосы огромным розовым бантом, но повезли не на елку и не в театр, а в фотоателье. Там она сидела на коленях у мамы, смяв ее праздничное платье, а отец, в новой парадной форме, затянутый скрипящими ремнями, держал Майю за руку. Фотограф попросил: "Улыбнитесь!" - но ни у отца, ни у мамы веселой улыбки не получилось. Зато Майя сияла.
Отец так и не увидел этого снимка, в тот же вечер уехал на фронт. А осенью, когда уже начались занятия в школе, мама получила извещение, зарыдала, повалившись ничком на диван, и назвала Майю сироткой.
- Да ты не плачь, не плачь, - утешала ее Майя. - Скоро папа перебьет фашистов и вернется! А чулки я сама заштопаю, только не плачь...
Но отец не вернулся, а мама дни и ночи пропадала в госпитале, вражеские самолеты сбрасывали на город бомбы и "зажигалки", вспыхивали пожары, и однажды Майю отвезли на вокзал. Там было много детей с вещевыми мешками за спиной и свертками в руках, и заплаканные матери через силу улыбались им. В вагоне мама усадила Майю на скамейку, отдала ей ту, последнюю фотографию и сказала:
- Храни, дочка! Последняя память об отце, обо мне.
Вагон тронулся, а мама осталась на перроне, и это было так страшно, что Майя захлебнулась слезами и заколотила кулачком по оконному стеклу.
А мама бежала за вагоном и кричала;
- Не плачь, цветок мой, увидимся!
Поезд с ленинградскими детьми добрался до Казахстана, там Майя училась, и когда перешла в шестой класс, война закончилась, но из Ленинграда к ней не дошло ни единой весточки от матери.
А после войны ее привезли в Кировабад, там она жила в детском доме, закончила среднюю школу, а потом сельскохозяйственный институт.
Фотография - память об отце и матери - потерялась во время переездов.
9
Гараш перевел дыхание и вошел к Майе.
- Иди, иди скорее! - позвала его Першан, лежавшая на тахте рядом с Майей. - Сестрица так интересно рассказывает!
Першан усадила Гараша на тахту, обложила со всех сторон мягкими подушками.
- Да о чем рассказ-то?
- О моей жизни, - печально улыбнулась Майя. - Ты ее давно знаешь.
- Теперь уже о другом толкуем, - весело перебила
Першан. - Выйти ли мне замуж или старой девой остаться, на твоем иждивении.
- "Замуж, замуж...", - передразнила дочку Сакина, чтобы хоть как-то отвлечь Майю. - Жаль мне свекровь, в дом которой войдет такая шальная невестка! Да умный мужчина и не подпустит тебя к своему очагу...
- Ну, и черт с ними, с мужьями! - воскликнула Першан. - И без них проживу! А если выйду, то за одинокого, - чтобы никакой свекор надо мной не измывался!
Майя улыбнулась сквозь слезы и, посмотрев на Гараша, сказала:
- Будь у меня брат, без колебаний отдала бы тебя за него! Ты хорошая, очень хорошая.
- Ну, если брата нет, так на худой конец найди знакомого, рассмеялась Першан. - Только без свекра! это непременное условие. И сватай как можно скорее!
- Ханум, что за спешка? - изумленно спросил Гараш. - Ведь сейчас клялась, что останешься старой девой.
- Да уж, конечно, за такого тюфяка, как ты, не вышла бы! - ответила Першан, посмеиваясь.
"Ну, как будто все уладилось", - с облегчением подумала Сакина, вытерла краем передника мокрые глаза и пошла в столовую.