- Можно? - спросил кто-то за дверью.
- Почему нельзя? Заходи... - Шарафоглу осторожно опустил котенка на маленький коврик около письменного стола, улыбнулся входившему Наджафу, А, комсомол! Прошу, прошу...
Наджаф, по обыкновению благодушный, веселый, протянул заместителю директора какую-то бумагу,
- Что тут? Да садись, садись.
- Заявка на шпиндели для хлопкоуборочных машин. Ремонтировать пора! С посевной - порядок, за нас не беспокойтесь, идем нормально, по графику. Маленькие поломки случаются, не без того, но сами исправляем. Простоев пока не наблюдается. - Наджаф говорил звучно, бодро, ему приятно было порадовать Шарафоглу.
- А как в вашем колхозе?
Голос Наджафа упал.
- Вы же сами вчера были, видели...
Шарафоглу не настаивал, он наклонился над столом и подписал заявку.
- Хорошее дело затеяли комсомольцы! - похвалил он. - Ведь из года в год мы себя утешали, что раньше августа хлопкоуборочные машины не потребуются и нечего спешить с ремонтом. А когда раскрываются коробочки, оказывается, что машины хуже старых арб: не успели, не рассчитали, забыли...
Шарафоглу сделал вид, будто комсомольцы сами догадались весною браться за ремонт, а не он их подтолкнул. - А тебе хлопкоуборочная машина нравится? - будто мимоходом спросил он.
Наджаф вскочил так порывисто, что стул с грохотом опрокинулся.
- Товарищ начальник! - воскликнул он, трижды ударив себя в грудь. - Я влюблен в эту машину, честное слово, влюблен! Три года назад, когда Гызетар была еще невестой, как-то раз увидел ее в поле, бедняжку. Вся потная, солнцем сожженная, руками собирала хлопок. И ведь от зари до зари, часов по шестнадцать... Я подумал: где же ученые? Ведь есть Академия наук, профессора, доценты!... - Он толком не знал, что такое доценты, но слово больно благозвучное. - "Эй, товарищи ученые, немедленно придумайте машину, чтобы избавить наших красавиц от рабского труда!..." Вот как я закричал. И разве неправильно?
- Правильно, правильно, - сказал Шарафоглу, любуясь волнением Наджафа. - Но ведь теперь машина создана, а все равно остались люди, которые ее не признают, не хотят на ней работать.
- Они боятся, что доходы колхозника уменьшатся. Мы нашему Рустаму еще покажем, как машину не признавать! Потому и за ремонт весной взялись. Мугань так устроена: если не отремонтировать машинный парк до солнцепека, значит, ничего не успеешь. Как солнце пригрело степь, все закипело, забурлило, ремонтировать уже поздно.
Коренной муганец, Шарафоглу отлично знал это и без Наджафа, но слушал с необыкновенным вниманием.
- Но, товарищ начальник, машина машиной, а ведь остался кетмень! Рыхлить почву, окучивать кусты приходится руками. - Наджаф с многозначительным видом выпятил толстые губы.
- С этим-то покончить нетрудно, - сказал Шарафоглу. - То есть трудно, - быстро поправился он, - но возможно. Убедим всех колхозников, что надо сеять хлопок квадратно-гнездовым способом, усовершенствуем машину - вот нужда в кетмене и отпала!
- Заставь-ка нашего...
- Вы ж плевать на него хотите! - рассмеялся Шарафоглу.
Парень смутился.
- Плевать на столь почтенного деятеля, конечно, не стоит, - серьезным тоном сказал Шарафоглу. - Не тактично это. Но и плясать под его дудку тоже не следует, договорились? Вот и отлично. Беги...
Шарафоглу опять присел у окна, потянулся, взял с пола замурлыкавшего котенка... Значит, с кукурузой закончили - отсеялись, с клеверами тоже. Началась самая страдная и самая трудная пора - посев хлопка. Пока что все колхозы зоны шли ровно, отстававших не наблюдалось, но все-таки колхоз "Новая жизнь" не на шутку тревожил Шарафоглу.
Зимою он радовался, что Рустам редко обращался за помощью. Шарафоглу не любил колхозных деятелей, которые стараются использовать в своих интересах приятелей, занимающих высокие служебные посты. Но теперь началась посевная, а Рустам по-прежнему не давал о себе знать. Поток анонимных писем не прекращался. Только день пробыл Шарафоглу в "Новой жизни", а заметил много недостатков.
Об этом следовало откровенно поговорить с Рустамом, и Шарафоглу еще с утра вызвал его к себе.
На дворе раздался зычный гудок автомобиля, Шарафоглу взглянул в окно. Из "победы" вылезал Рустам.
Председатель никак не рассчитывал встретиться во дворе МТС с Наджафом. Проснулась привычная подозрительность. "Так вот почему Шараф пригласил меня!" - мелькнула догадка.
С мрачным видом он вошел к Шарафоглу.
- Кури, отдыхай, неверный друг, а потом расскажи, как дела идут в колхозе, - приветливо сказал Шараф,
"Неверный"? Ну конечно, Наджаф уже успел очернить Рустама в глазах Шарафоглу. Нахмурившись, Рустам вытащил кисет. Пальцы его дрожали, и Шарафоглу заметил, как много седых волос прибавилось на голове друга за эту весну. Но суровый, мужественный вид Рустама говорил, что он не хочет подчиняться годам, что упорной волей надеется победить старость.
- Что ж ты не спрашиваешь, доволен ли я вашим колхозом?
Рустам обиженно пожал плечами.
- И спрашивать не надо. Сразу было ясно, когда от обеда отказался. Он затянулся и пустил к потолку густое облако дыма. - Все вы, районные работники, одинаковые. Сухие формалисты!
- Я с тобой разговариваю как друг, фронтовой товарищ, - с упреком заметил Шарафоглу.
- Как бы ни говорил, а суть-то одна!
- Значит, ты доволен состоянием дел в колхозе?
Облачко табачного дыма поднялось к потолку; Рустам промолчал.
- Считаешь, что все районные работники - бездушные машины? Так, что ли? Может, и есть среди нас такие, но их мало, очень мало. Постараемся, чтобы вовсе не было... Районным деятелем быть не сладко, поверь. Ты ведь тоже руководящий работник, пусть не районного масштаба. Колхозники тоже, наверно, обвиняют тебя в формализме, бессердечии?
- Этим не грешен! - Голос Рустама прозвучал вполне искренне.
- Как тебя дело коснулось, оказалось, что ты лишен недостатков, насмешливо сказал Шарафоглу.
- Эх, друг, не надо бы к словам придираться. У каждого есть свои недостатки. И Рустам не святой.
Если у Рустама тяжелый характер, так это только его касается, а к весеннему севу не имеет никакого отношения.
- Не согласен! - Шарафоглу покачал головой. - Есть недостатки, от которых страдают сотни людей. Не раз я уже предупреждал тебя. Колхоз теперь хозяйство большое, сложное, нельзя им руководить с завязанными глазами, полагаться во всем лишь на свой опыт, на свой ум. И вот гляжу на тебя и думаю: прохладно относишься к делу, поостыл малость! И в твоих подчиненных тоже огонька не вижу.
- Анонимных писем начитался? - ехидно спросил Рустам.
- Читаю и анонимные. Может, и ты заинтересуешься? - Шарафоглу вынул из сейфа, отдал ему четыре письма в мятых конвертах. - Но я им значения не придаю, - продолжал он, наблюдая, как менялось лицо Рустама, проглядывавшего письма. - А вот со своими впечатлениями, конечно, считаться приходится. - Он рассмеялся. - Я думал, что ты расстроился из-за неполадок в работе, а оказывается, я виноват, что обедать не остался. И ты на меня обижен!
- Пословица есть: "Чаще всего обижаются на любимых", - пробормотал Рустам. Мало еще его знает
Шарафоглу. Не в обиде дело и не в том, что ему указывают на недочеты, а плохо то, что Шарафоглу верит не доброжелателям Рустама. Кому? А хотя бы Наджафу, который только что вышел из этого кабинета. И анонимные письма тоже дело рук Наджафа.
В голосе Шарафоглу зазвучали мягкие нотки, словно он жалел ослепленного гневом Рустама:
- Ошибаешься!... Наджаф даже твоего имени не упомянул. Говорили только о работе. Не надо бы так плохо думать о людях. Ведь это тоже своего рода болезнь: заведется в человеке эдакий червячок подозрительности - и все кажутся врагами.
Рустам сразу поверил, что Наджаф не виноват перед ним, но все же пожаловался: