Тяжело жилось этой весной в доме Рустамовых не только Майе, но и Сакине. Когда до ее ушей донеслось шушуканье деревенских кумушек, она не поверила. Но проходили дни, и, видя, как сын чуждался дома, избегал жены, как бледнела и таяла невестка, Сакина поняла, что Гараш и впрямь виноват.
Поговорить с Рустамом, к нему обратиться за помощью? Разразится такая буря, что небу станет жарко, того и гляди с плеткой погонится за сыном. И так последние дни Рустам ходит туча тучей, не выпускает изо рта трубки, и усы, и кожа, и рубаха пропахли табаком.
И верно, Рустам всю неделю места себе не находил. В поле, любуясь дружными всходами пшеницы, хлопчатника, кукурузы, отдавая приказы, бранясь с бригадирами, он забывал обо всем на свете, жил только думами об урожае. Но едва оставался один в машине или на коне, в голову лезли воспоминания о разговоре с тетушкой Телли и Гызетар. Ведь если б они желали ему зла, то промолчали бы, сплетничали бы за спиною, насмехались бы над его сединами. Нет, правду сказала тетушка!
Однажды он вернулся домой рано, сбросил запыленную, пропотевшую одежду и сел на веранде у обеденного стола. Тихо было в саду, ни один листок не шелохнется, - дуновение ветерка не доносилось сюда из степного раздолья. Алели, наливаясь соками, вишни. Но Рустама не радовал сад, он глядел куда-то поверх деревьев, дергал себя за усы, нетерпеливо барабанил пальцами по столу.
Вошла Сакина с тарелками, мисками, плошками.
- А наши где?
- Майя отдыхает, дочка еще не приходила с поля, Гараш... - Голос матери дрогнул. - Гараш тоже не приходил...
- Когда этот проходимец соизволит осчастливить нас своим посещением, усади его перед собою и пристыди! - сказал Рустам, разрывая пополам чурек. - Дождется, что я схвачу его за шиворот и выброшу вон, - добавил он.
- Вот, киши, ты ему и скажи, - вздохнула Сакина. - А мне с женатым сыном уже не управиться.
- Как еще управишься! Где, говорю, невестка?
- Где ей быть - в комнате: сидит над отчетами или плачет, будто безутешная вдова.
- Плакать теперь бесполезно, - решительно отрезал Рустам.
- Да она-то в чем виновата? И ты ее тоже донимаешь, а ей, бедняжке, своего горя хватает. - Сакина поднесла край передника к покрасневшим глазам.
Рустам задумался, а затем, глядя в сад, глухо промолвил:
- Напрасно думаешь, что мне ее не жалко. И жалко и сержусь. Зови невестку, баню будем строить. Ее ж затея, вот пусть и помогает.
Пообедав, Рустам спустился в сад, где уже метра на два над землею возвышались каменные стены бани. Вскоре пришла Майя в шароварах и темной кофточке, - она очень обрадовалась, что свекор сам наконец позвал ее. Во дворе зазвенел смех вернувшейся с поля Першам, минуту спустя и она прибежала помогать строить баню.
Майя осунулась за последние дни, под глазами легли синие круги. Чтобы не оскорбить ее жалостью, Рустам начал говорить с преувеличенным оживлением:
- Ну, доченьки мои, за работу! Уж если взялись за культуру, постараемся, чтобы дом Рустамовых был самым культурным в деревне. А эта баня будет подарком от невестки нам, старикам.
И закипела работа. Майя подавала Рустаму камни, Першан размешивала в ведре известку. Укладывая камни, заливая их цементирующим раствором, Рустам без умолку говорил. Сакина, подойдя к нему, даже удивилась: с чего это на киши напала такая болтливость...
- Поднимем стены еще на метр, проложим трубы, а на неделе, если будем живы-здоровы, за крышу возьмемся...
Майе от непривычной приветливости свекра стало еще грустней. Надо бы улыбаться, шутливо отвечать в тон Рустаму-киши, но, как она ни силилась, не сумела выдавить ни одного слова.
Когда стемнело и работа поневоле прекратилась, Майя ушла к себе, сославшись на головную боль. Легла, не зажигая лампы, на диван и то ли задремала, то ли забылась.
Очнулась она от скрипа ступенек. Это поднимался на веранду муж, ошибиться Майя не могла... Гараш снял рубашку, сапоги, умылся, - кувшин с водою и таз ему принесла сестра. С шумом придвинув стул к перилам, он долго сидел на веранде, отдыхал, курил, наслаждаясь прохладой тихой ночи.
Майя даже обрадовалась, что муж не зашел в комнату. О чем им говорить? Как смотреть в глаза друг другу? А притворяться беспечной, делать вид, что она ничего не знает, - уже невозможно...
Вскоре на веранду вышла Сакина. Не садясь, скрестила руки на груди, сурово посмотрела на сына.
- Нехорошо поступаешь, нехорошо! - сказала она прерывающимся голосом. - Жена у тебя как цветок. Привез из города, так береги, ухаживай... Что творится с тобою? Расскажи. Обдумаем вместе, решим, что делать.
Затаив дыхание, Майя слушала, сердце ее так отчаянно колотилось, что пришлось руку положить на грудь; казалось, выпрыгнет, если не удержать. Что же ответит Гараш матери? Сказал бы, что полюбил другую... Непереносимо тяжко было б услышать это, но жестокая правда - лучше уклончивой лжи. Пора положить конец сомнениям. Честный ответ Гараша освободил бы обоих: пусть каждый идет своей дорогой, ищет свою судьбу! Но может быть, все-таки Гараш рассмеется и скажет: "Да откуда эти подозрения? Устал, заработался, вот и вся причина!"
Однако муж упрямо отмалчивался.
- Семья без ссор не бывает, - ласково продолжала Сакина. - Случаются и нелады и неприятности. А ты ее прости, другой раз она тебя простит... Что тебя мучает? Не скрытничай. Может, родители-то и помогут?
- Мама, чем вы сможете нам помочь? - сердито сказал Гараш. - Оставьте вы меня в покое. Ей-богу, лучше домой не являться: то жена докучает упреками, теперь ты пристала...
Фальшивым смехом он подтвердил догадки матери: совесть у него нечиста. Сакина простила бы сыну все, может, не сразу, но простила бы все грехи, кроме лжи. И когда Гараш, бессознательно подражая отцу, резко оборвал разговор, чтобы подняться и уйти, она его остановила:
- Так вот я говорю тебе: не приноси в наш светлый дом грязи! Улыбка чужой женщины тебе показалась слаще улыбки жены? Так знай, что этот мед смешан с ядом, - вот ты и очумел. Но придется расплачиваться за эту сладость страшной ценою... Мы оба постарели, и отец и я, если не отвернешься от кривых, по ночам открывающихся дверей, - проклянем! Ни отец, ни мать не позволят тебе позорить их старость!
Гараш промолчал и на этот раз, и Майя поняла, что мать не ошиблась: он виноват, но мужества не хватает признаться. Ей хотелось выскочить на веранду и крикнуть: "Не нужен ты мне, лицемер!" - и навсегда уйти из этого дома, но что-то удержало ее, и, закусив край шали, чтобы не застонать, она продолжала лежать...
А материнское сердце уже не выдержало, ослабело, и, глотая слезы, Сакина сказала:
- Только подумай, ведь она сирота... На тебя надеялась, в чужой край приехала, а ты ее замучил. Что люди скажут?
"Мне милостыня не нужна", - подумала Майя с тоскою.
На веранде стало тихо. Сакина ушла, шлепая мягкими туфлями. Гараш положил голову на перила и затих. Он раскаивался, что отпустил мать, не сказав ей, что сам страдает, по-волчьи выть впору... "И как я попал в эту историю?" - спрашивал он себя и не находил ответа. Он подошел к дверям своей комнаты, постоял и потихоньку спустился по лестнице во двор.
А вошел бы - Майя простила бы, не оттолкнула...
"Не любит, не любит! - твердила она, стиснув сплетенные пальцы. - А если он теперь откроет калитку и уйдет к другой? Пережить, стерпеть или покинуть его навсегда?" К счастью, она услышала, как муж прошел в сад, лег на заскрипевшую старыми пружинами тахту, - поставленную весной под развесистым абрикосовым деревом.
На небе появилась круглая луна, похожая на щит старинного витязя, и заиграла, заискрилась зелеными брызгами на поверхности "Слияния вод". Майя вспомнила ту ночь, когда она впервые вошла в эту комнату...
Сном, дивным сном показались ей наивные девичьи мечтания о счастье! Да может, и не было ни того свадебного вечера, ни тех светлых мечтаний?...