Ну а то, что Йотсуба теперь будет фигурировать в деле не страшно: мне платят за защиту самой девушки, а не за защиту их фамилии. Чем больше людей, чем больше фигур и возможных виновников я вкину, тем дальше сам буду от этого всего.
Взявшись покрепче за «трос», Наран начал прежде, чем посыпались бы вопросы от новоприбывшей девушки:
— Тебе запрещено выдавать то, что мы с тобой обсуждали! — затем он обратился к Мишель. — Всё верно, у нас есть некоторые данные по этой информации… Может, нужно вывести его отсюда? — Наран указал на меня.
Не знаю, что было в этот момент в голове сыщицы, или правильнее сказать «с головой», но то ли от нетерпения, то ли ещё от чего-то она проигнорировала предложение и сказала:
— Нет, продолжай.
Настаивать Наран и не собирался. Я, конечно, понимал почему, но кто там говорил, что «всегда действует по уставу»? Ай-яй-яй…
— Я начну сначала, всё это между нами, хорошо? Полиция не имеет к этому отношения.
Я знал Нарана как облупленного и могу с уверенностью сказать, что защищал он не себя и даже не отца, он пытался убрать тень от всей полиции, которую сам и навёл и к которой имел самое что ни на есть прямое отношение, а всё почему? Потому что послушал меня, доверился. И сейчас, отчасти, он защищал и меня. Можно ли ложь, которая рождается ради так называемого «добра», в данном случае ради защиты, не считать чем-то плохим, а даже наоборот, чем-то благородным и возвышенным?
Конечно, нет!
Как говно не назови, оно останется говном. Сколько бы человек не пытался подменять понятия, вкладывать в них новый смысл, суть от этого не изменится!
Я лгал: прямо и косвенно (недосказанность вполне тянет на ложь).
Наран тоже лгал: какая бы не была на то причина, ложь остаётся ложью. Правда делал он это в том числе и из-за меня. Поэтому критиковать или осуждать его лично я не собирался: во-первых, был не в праве, во-вторых, просто не хотел.
Ужасный ли я человек? Да. И Наран это знал. Один из немногих, кому посчастливилось (или нет) иметь такое «знание». Думаю, он до сих пор помнит тот случай, ставший «виновником» появления имени, которое я сейчас имею. Лейтенант знал обо мне больше, чем практически кто бы то ни было другой, но даже так это была лишь малая часть от всего: он мало представлял, чем я занимаюсь и ради чего вообще живу. Единственное, о чём он, возможно, и догадывался, так это о том, что я человек, который предпочтёт целый сад одному растению, а также о том, что я не из тех, кто устраивает зверства от нечего делать. Он не относился ко мне плохо. Именно поэтому он пришёл лично и сидел здесь в поисках понимания и ответов на то, что не мог понять, даже несмотря на то, что уже успел наговорить гадость и «отречься» от меня. Отрекись по-настоящему — его бы здесь не было. Люди часто изливают «правду» под эмоциями, и часто эта «правда» груба и обидчива, но также часто она бывает неискренней и существующей лишь от злости или нервов. Задень его слова меня всерьёз, я был бы не лучше ребёнка (большого или маленького), плачущего из-за того, что ему не купили игрушку.
После слов девушки из госбезопасности:
— Хорошо, я тебя поняла, — Наран начал краткий пересказ событий: без вранья и фальши. Лишь опуская некоторые моменты, что хоть чести ему не делало, но и не принижало. Даже если и считать это обманом, то я гордо заявлю любому, кто стал бы меня критиковать: ложь — это не порок, ложь — это вынужденная мера и, как говорил один врач из давнего сериала, лгут все. Каждый человек сам выбирает: кому лгать, а кому нет. Сам выбирает: о чём лгать, а о чём нет. В этом смысле ложь — лишь инструмент, а как им воспользуется тот или иной человек — совсем другая история. Как слэм для синтеза пламени или мощного окислителя способен стать ужасной магией смерти и, в то же время, источником тепла и жизни, так и ложь может приводить как к «хорошему», так и к «плохому». Ложь — не порок, порок — сам человек.
— Всё началось с того…
Этой фразой Наран и начал свою «лживую» историю.