– Да, вот про это я слышал.
Теперь бригада подписывает поручительство и проезжает без досмотра. Но если засекут, что провезли и выпили, всех к чертовой матери безвыходно о пособия.
– И что профсоюз?
– Профсоюз, подписал.
– Молодцы же, однако, – сказал Слесаренко.
– Вы еще там, на месте, увидите, – довольным голосом пообещал Кротов. – Канада, блин!
«Блин-Канада» на нервом же промысле поразила Виктора Александровича отсутствием ржавых труб, свежей краской, гравийными дорожками с бордюром и газонами на свободных местах. Над блочным корпусом центральной аппаратной развевался на мачте флаг «Севернефтегаза» с короною из трех бурильных стилизованных долот.
– При смене вахты опускают и вновь поднимают, пояснил Кротов.
– Ну, это слишком...
– Ничего, привыкли.
Когда приехали на буровую, Слесаренко уже не дивился порядку и армейскому почти устройству рабочего быта. А вот закрытая площадка буровой с мощными кондиционерами системы «тепло-холод» и фирменная роба буровой бригады заставили Виктора Александровича одобряюще поцокать языком: он же видел и помнил, как это было раньше. И еще он обратил внимание, что нету комаров и мошки, и ему сказали, что по весне окрестности залили с вертолетов.
Вайнберг на встречах держался в тени городского начальства и больше молчал, говорили другие, рассказывали и поясняли, но читалось по бесстрастному холеному лицу, что доволен и горд произведенным впечатлением, и Виктор Александрович признавал за ним право на это заслуженное торжество. Получалось, что в них, в этих новых, было что-то разумное, или просто они обсчитали и поняли, что в хороших условиях они выжмут из своих рабочих больше нефти и больше денег. И ощущалось еще что-то неприятное в едином молчании тех, кто работал, и тех, кто отдыхал в подсменку перед телевизором в уютных чистеньких «вахтовках» производства тюменского завода – Виктор Александрович узнал об этом с удовольствием, – и в напряженном выражении следящих глаз, в отсутствии шуток в ответ на попытки гостей как-то сблизить дистанцию, а ведь раньше помбур мог съязвить и начальнику главка. Был затаенный страх, как в зоне за колючкой; Слесаренко, строителю со стажем, приходилось и общаться, и работать с «контингентом», ни одна «стройка века» тогда не обходилась без него, и Виктор Александрович легко опознавал электрический запах этого людского напряжения несвободы. Но, может быть, печально думал он, иначе и нельзя, особенно сегодня, иначе развал и анархия, крикливое наглое тунеядство. Он где-то читал, что во все времена, при любых общественных режимах двадцать процентов людей всегда работают не за страх, а за совесть, еще двадцать процентов не работают нигде, никак и никогда, а оставшиеся шестьдесят работают только за страх. И те, вторые двадцать процентов, должны прилюдно и наглядно умирать от голода, чтобы страх основных шестидесяти стал более осознанным и продуктивным. Виктор Александрович готов был примириться с холодной ясностью приговора, если бы худой парень в «вахтовке» у окна, что глянул на него и сразу отвернулся, не был так пронзительно похож на его собственного сына. Когда хозяева уедут с буровой, парень наденет робу и встанет «у ключа» на устье скважины или полезет верховым на самую макушку вышки и будет вкалывать положенные восемь тяжелых северных часов, чтобы вскоре из просверленной им и товарищами длинной дырки в земле хлынула черная нефть и устремилась по трубе на запад, где превратится в зеленые хрустящие бумажки, коими и будет выстлан путь к Кремлю нового хозяина хозяев.
Когда на кротовской машине они возвратились на тот, первый, промысел, откуда начался объезд владений и где планировался завершающий фуршет, Кротов достал из кармана вогнутую маленькую фляжку и сказал:
– Не желаете хлебнуть перед банкетом?
– Спасибо, нет, – ответил Слесаренко.
– Еще пожалеете, что отказались, – сказал Кротов, прикладываясь к золотистому горлышку.
Суть ехидного пророчества стала понятна Виктору Александровичу, как только они вошли в помещение центральной аппаратной, где в центре дежурного зала стояли сомкнутые в ряд столы с букетами нездешних цветов, едой и напитками, и среди разнокалиберных сосудов он не приметил ни единого со спиртовым содержанием. «Выдерживают марку», – подумал он, мешая насмешку с признанием.
Первый тост озвучил Вайнберг: за уважение к труду. Все закивали понимающе, и Слесаренко поднял повыше бокал с минералкой и тоже кивнул с одобрением. Когда пришла его пора, Виктор Александрович предложил выпить за понимание. Возникла пауза, но Вайнберг показал лицом, что сознает глубинную значимость произнесенного и ему не требуется дальнейших пояснений. Кротов же провозгласил: «Ну, за трезвость!» – и лукаво посмотрел на Слесаренко. Последний тост опять же был предложен Виктору Александровичу, главному гостю; он подвел итог всему увиденному ныне, назвав его прологом новой жизни северян, достойной героических свершений. К нему бочком приблизился мальчишка-репортер, болтавшийся ранее за спинами начальства по экскурсии, и попросил пересказать на телекамеру, и Слесаренко буркнул недовольно: «Не здесь же, за столом...». Мальчишка под руку отвел его в сторону, к новеньким панелям с электроникой, туда же примчался оператор с набитым ртом и камерой на плече. Виктору Александровичу сунули микрофон к подбородку, и он опять заговорил о новой жизни, достойной оценке, великом вкладе и так далее, глядя не в объектив, а правее, где под видоискателем раздражающе мерно двигались челюсти дожевывавшего оператора. Мальчишка дождался, когда Слесаренко закончит, и быстро смотал микрофонный шнур и убрал его в черную сумку.
– Едем, господа? – предложил Вайнберг.
Потянуло дождем, у машин распрощались по-быстрому,
Вайнберг стиснул руку Виктора Александровича и вопросительно попридержал ее, и Слесаренко сказал с максимальным радушием в голосе: «Здорово, не ожидал». Вайнберг задрал подбородок: мол, это лишь только начало – и умчался на своих «джипах» с ревом и свистом форсующих шин.
– Может, сбежимся втроем? – предложил Кротов, поднимаясь по мокрому мрамору гостиничного крыльца.
– Да надо бы, – согласился Виктор Александрович.
– У меня тут встреча, я позже вам позвоню.
В номере он переоделся в домашнее, посмотрел местные новости по телевизору: съемок с экскурсии не было – наверное, не успели подготовить пленку, но диктор сообщил словесно о визите главы города во владения «Нефтегаза» и его, Слесаренко, высокой оценке увиденного.
Собравшись с мыслями, он вышел в коридор и постучал в дверь напротив. Следователь выглянул не сразу, был растрепанным и сонным.
– Ко мне или к вам? – предложил Слесаренко.
– Давайте ко мне, – сказал Евгений Евгеньевич. – Только тут у меня непорядок.
Слесаренко вошел и присел на единственный свободный стул. Мятая постель и столик у окна были завалены казенного вида бумагами, на тумбочке в углу шипел электрочайник.
– Петр Петрович мог бы вам обеспечить комнату получше.
– Нормально все, – сказал Евгений Евгеньевич, сдвигая бумаги и усаживаясь на постель. – Я завтра уже улетаю.
– Что так быстро? – спросил Виктор Александрович.
– Всех поймали, всех нашли?
Следователь засмеялся и посмотрел на чайник.
– Вашими бы устами... Чаю не желаете?
– Благодарю. У меня еще дела сегодня.
– Понял вас, – сказал Евгений Евгеньевич. – Разговора, значит, не получится.
– Ну почему же? – Слесаренко словно обиделся этой реплике. – Минут пятнадцать-двадцать я смогу вам уделить...
– По-товарищески? – закончил фразу следователь, и Виктор Александрович никак ему не ответил.
– Понял вас...
Следователь порылся в толстой серой папке, достал оттуда и протянул Слесаренко ксерокопированную фотографию Степана – в черном костюме и белой рубашке без галстука с застегнутым наглухо воротником. Степан смотрел на него с фотографии пустым, отсутствующим взглядом.
– Вам этот человек знаком?
– Нет, не знаком, – ответил Виктор Александрович.
– Вас понял... Вы хорошо посмотрели?
– Что за вопрос? Я же сказал, что не знаю его. Кто это, кстати? Морда довольно угрюмая.
– Так, деятель один. Работничек... ножа и топора. Помните такую песенку из мультфильма?