И вот теперь, тридцать лет спустя, этот запах — запах из жестяной коробки — стоял в его собственной гостиной.
Глава 3. Под кожей дуба
Утро лучше не было. Пепел на секретере никуда не делся. Антон пытался найти логическое объяснение: лунатизм, древнее дерево предлагает какие-то вещества.
Он надел одежду, включил яркую лампу. В их свете секретер выглядел не как мистическая штуковина, а как обычная работа: старый дуб, побитый жизнь.
– Ну что, посмотри, что ты прячешь под кожей, – пробормотал Антон.
Он начал отмывать его химией. Снимал слой старого копота и дешёвого лака. Под лаком обнаружилась трещина по всей столешнице, как от удара топором. Когда шпатель коснулся дерева в замочной скважине, рука Антона дрогнула. Там были не узоры деревьев, а вырезанные буквы:
"И. В. 1914"
И в тот же момент воздух в квартире стал тяжёлым и горячим. Очиститель воздуха за спиной жалобно пискнул и затих — датчики зашкалили. Запах карболки вернулся, но теперь он был не один. К нему добавился запах йода, нестираных бинтов и чего-то сладковато-приторного, от чего во рту сразу появился металлический привкус крови. Антон сорвал дыхание — он задыхался.
Стены его стерильной гостиной вдруг начали «плыть». Белые обои серели, покрываясь пятнами сырости. Вместо ровного потолка над головой натянулся грязный, тяжелый брезент, по которому барабанил бесконечный дождь.
Он всё еще стоял со шпателем в руке, но под его ногами был уже не ламинат, а хлюпающая, перемешанная с опилками грязь.
— Доктор, он отходит! — крикнул кто-то совсем рядом. Голос был молодой, ломающийся, полный отчаяния.
Антон замер. Он хотел обернуться, но тело не слушалось. Его руки — его собственные длинные пальцы пианиста-реставратора — теперь были чужими. Они были испачканы чем-то темным и липким. В левой руке он сжимал не шпатель, а короткий, зазубренный нож, а перед ним на грубом деревянном столе (том самом секретере, только новом и чистом) лежал человек.
Человек был в гимнастерке, его лицо превратилось в белую маску боли.
— Доктор Илья Васильевич, нельзя медлить! Казаки уходят, — снова крикнул тот же голос. — Бросайте его, он не жилец! Если мы сейчас не уйдем через болото, нас всех тут положат!
Антон — или тот, другой человек в его теле — чувствовал дикий, первобытный страх. Это не был его страх. Это был страх предка, который пульсировал в висках: «Уйти. Спастись. Я не обязан умирать вместе с ним. У меня дома жена. У меня дети».
— Я не могу... — выдавил из себя Антон, и его голос прозвучал глубоким басом, непривычным и хриплым.
— Бросайте! — солдат дернул его за плечо.
В этот момент раненый на столе открыл глаза. В них не было мольбы. В них было узнавание. Он схватил Антона за запястье — хватка была железной, предсмертной.
— Ты обещал, Илья... Ты обещал не оставлять...
Звук рвущегося брезента, грохот далекого взрыва — и Антона отбросило назад.
Он ударился спиной об очиститель воздуха. В квартире было тихо. Лампы горели ровным светом. На столе стоял секретер, наполовину очищенный от лака. Но рука Антона, та самая, которую во сне держал раненый, горела огнем.
Он посмотрел на свое запястье. Там, под кожей, медленно проступал четкий багровый след от пяти пальцев, словно его только что крепко сжали чужой рукой.
И самое страшное: на полу, на дорогом ламинате, остались мокрые следы тяжелых сапог, ведущие от секретера к окну. Следы, пахнущие болотной тиной и полынью.
Глава 4. Гниль под софитами
Разрушение жизни Антона началось в четверг — в день, который должен был стать триумфом его карьеры.
Ему предстояло защитить проект реставрации интерьеров старинного особняка перед советом директоров крупного девелопера. На кону стоял контракт, который позволил бы ему больше никогда не брать «случайные» заказы с аукционов. Он был в своем лучшем сером костюме, идеально выглаженном, пахнущем дорогим прачечным кондиционером.
— Наша задача — сохранить дух времени, не превращая пространство в музей, — уверенно произнес Антон, кликая пультом.
На огромном матовом экране сменился слайд. Вместо чертежа гостиной там внезапно проступило что-то серое, зернистое. Антон нахмурился.