— Марк! — закричал Антон.
— Здесь... я здесь... — донеслось из оврага.
Антон бросился на голос. Внизу, придавленный перевернутым деревом (или это были остатки разбитого лафета?), лежал Марк. Его нога была неестественно вывернута, лицо бледное, в пятнах сажи.
Но когда Антон подбежал ближе, он увидел страшное. Лицо Марка мерцало, накладываясь на лицо того самого раненого солдата из 1914 года. Один глаз — современный, полный ужаса, второй — затянутый бельмом столетней давности.
— Помоги... — прохрипел Марк-солдат. — Не бросай, Илья...
— Марк, не смей закрывать глаза! — Антон рванул ворот его куртки. — Слышишь меня? Смотри на меня!
— Тон... там кто-то стоит... — Марк бредил, его взгляд блуждал по густому туману. — Человек в белом. Он говорит, что место занято. Что в телеге только одно место...
— В телеге нет мест, Марк! Мы поедем на моей машине, — Антон лихорадочно орудовал стамеской, пытаясь поддеть тяжелую ветку. — Илья! Слышишь меня, дед? Твое время вышло! Ты не заберешь его вместо себя!
В ту же секунду за спиной Антона возникла фигура. Высокий человек в окровавленном врачебном халате. Илья Васильевич. Его глаза были пустыми провалами, но в них читалась бесконечная, вековая усталость.
— Оставь его, — голос предка раздался прямо в голове у Антона. — Ты видишь — он уже мертв. Один живой лучше двух мертвецов. Это наша кровь, Антон. Мы выживаем. Мы уходим. Брось.
Илья протянул руку — полупрозрачную, пахнущую карболкой. Он предлагал Антону уйти, вернуться в свою стерильную квартиру, забыть этот кошмар как дурной сон. И цена была невелика — всего лишь оставить здесь того, кто стал обузой.
— Ты прожил свою жизнь трусом, — сказал Антон, глядя в пустоту глаз прадеда. — И заставил меня ненавидеть запах трав и старых вещей. Ты спрятался в этом секретере, как крыса.
Антон развернулся к Марку. Он понимал: если он сейчас просто потянет его, дерево не сдвинется. Это не физическая преграда, это груз вины.
Он открыл реставрационный чемодан. Достал оттуда тяжелую стамеску и молоток.
— Я не могу изменить то, что ты сделал в лесу под Лодзью, — прошептал Антон, обращаясь к тени. — Но я могу перестать быть тобой.
Он начал не спасать Марка, а вскрывать реальность. Он бил стамеской по пустому воздуху там, где видел призрачные нити, связывающие тело Марка с гнилой гатью. С каждым ударом по лесу разносился не звон металла, а человеческий стон.
Запах полыни стал невыносимым, он жег легкие. Антон чувствовал, как его собственное благополучие, его карьера, его «чистая» жизнь рассыпаются в прах. Но он продолжал рубить.
Когда последняя невидимая связь лопнула, Илья Васильевич вскрикнул — это был звук рвущейся струны — и рассыпался серым пеплом. Тем самым пеплом, что лежал на секретере.
Антон ухватился за ствол дерева. Теперь оно было настоящим — тяжелым, шершавым, пахнущим сосной, а не тленом. Напрягая все жилы, он приподнял его на несколько сантиметров.
— Выползай! — прорычал он. — Марк, давай!
Глава 6. Другу за спасение
Они сидели на обочине шоссе. Машина Антона стояла в десяти метрах, как ни в чем не бывало. Светило серое, холодное утро.
Марк, с перебинтованной курткой ногой (у него был просто сложный перелом), ошарашенно смотрел на Антона. — Ты как меня нашел? Я же... я же сознание потерял почти сразу. И этот запах... Ты чувствуешь? Полынью несет за версту.
Антон вдохнул полной грудью. Запах был. Но теперь это был просто запах травы. В нем больше не было боли, не было карболки и смерти. Это был запах земли, которая наконец приняла своих мертвецов.
— Чувствую, — тихо ответил Антон. — Хороший запах.
Вернувшись домой, Антон первым делом подошел к секретеру. Тот больше не казался черной дырой. Обычный старый комод, требующий долгой и честной работы.
Антон взял шпатель. Он не стал вызывать клининг, не стал очищать квартиру. Он открыл окна, впуская шум города и пыль.
На дне ящика, который он вчера не успел открыть, лежала пожелтевшая фотография. На ней Илья Васильевич стоял рядом с тем самым раненым — оба живые, улыбающиеся, в госпитальном саду. На обороте была надпись: «Другу за спасение. 1916 год».
Антон замер. Мистика дала последний ответ. Прошлое не требовало жертвы. Оно требовало памяти. Илья Васильевич не бросил друга тогда, в 1914-м. Это была ложная память, страх Антона, его собственная боязнь ответственности, принявшая форму родового проклятия. Прадед не был трусом — он был человеком, который вынес своего друга из ада. И он пришел к правнуку не для того, чтобы тот повторил предательство, а чтобы тот наконец перестал бояться «грязи» жизни.