Старый Билл уже давно переключил чипы тех, кто вырос на его глазах и заменил ему неблагодарных дочерей, в «зеленый» режим. Он отдает им все наличные деньги, что остались, а еще — дарит медальон, когда-то давно разломанный пополам:
— Будьте половинками целого, поняши.
Медальон раньше принадлежал ему и его жене. Но Мари умерла давным-давно, после чего обе дочери и отдалились от него, виня в гибели матери. Несколько судебных процессов оставили старика на грани нищеты, но тот не сдался и попробовал начать жизнь с чистого листа — в частности, зарабатывать на жизнь своим давним увлечением, музыкой. На какое-то время это помогло, и он даже стал знаменит — но вкусы публики в конечном итоге оказались слишком переменчивы, и джаз, после триумфального возвращения, вновь стал никому не нужен.
После смерти Мари, Билли Уолтер нашел себе отдушину в старой музыке и старых телешоу. И так уж случилось, что полюбил неразлучную парочку пони-музыкантов. Настолько, что обе пони вскоре появились у него дома. Маленькие кобылки, ведущие себя совсем как настоящие дети.
И старый маэстро так же не мог нарадоваться на их музыку — такую разную, как и сами поняши. Пока не настало время неподъемной траты на обновление стареющего тела.
Пони уходят и какое-то время живут в отеле. Они совсем не умеют обращаться с деньгами, а работу не найти: там, где пони-музыканты требуются, давно работают двойники.
Когда деньги кончаются, обе пони оказываются на улице.
И Винил после первой же ночевки в пустых коробках на заснеженных улицах простужается так сильно, что на следующий день с трудом может даже дышать.
Несмотря на царящий вокруг мороз, белая единорожка вся горит. На лекарства нужны деньги, которых больше нет.
Октавия тогда берет инструмент и идет играть в парк с целью заработать на лекарства и еду. На свой страх и риск: статус чипа за неуплату налогов сменился на желтый.
Закономерно Октавия оказывается в полицейской камере в компании таких же, как она, невезучих синтетов. Есть в камере и другие четвероногие, которых посадили отдельно от гуманоидов. Есть и пони. Рейнбоу Дэш, в отчаянии раз за разом бьющая передними копытами в стену. Дитзи Ду, застрявшая головой в решетке. Незнакомая фиолетовая пегаска, вообще, похоже, не реагирующая на окружающий мир.
У Октавии отбирают все вещи: виолончель, собранную мелочь, даже одежду.
Все синтеты утром отправятся на утилизацию: ни у кого из них нет работы, нет регистрации, нет хозяина, и чип находится в «желтом» статусе.
Это в большинстве случаев означает приговор.
Когда опускается ночь, которую наполняют лишь звуки тихих рыданий или злобное бормотание, Октавия не выдерживает и просит у охраняющего «зоопарк» полицейского свой инструмент, поиграть напоследок.
Тот, мучимый скукой, с деланным безразличием протягивает ей виолончель.
В музыку Октавии Мелоди вслушиваются все — и синтеты, ожидающие смерти, и призванный их охранять человек.
И так получается, что музыка служит ключом к свободе, растопив сердце ночного дежурного.
После этого импровизированного концерта он выводит Октавию из камеры. Пара собак с ясными глазами разумных существ, антропоморфный котенок и остальные пони провожают дрожащую от страха виолончелистку сочувственными взглядами. Какая-то девочка с кошачьими ушами просто плачет, дюжий ящер издает вслед человеку злобный рык.
Но опасения оказываются напрасны.
В соседней комнате лежит футляр от виолончели, платье и даже те немногочисленные деньги, что успели накидать музыкальной пони сердобольные прохожие.
— Одевайся, — говорит полицейский, — и иди своей дорогой. Запись о твоем аресте я сотру, так и быть.
— Благодарю Вас, сэр, — говорит Октавия, еще не веря в чудо.
— Не за что. Больше не попадайся.
Дежурный выводит ее на улицу. Добросердечная пони просит освободить всех, но человек ее прогоняет:
— Чеши отсюда, пока я не передумал!
После этого Октавия, глотая слезы, со всех копыт бросается в сторону, где осталась Винил Скретч.
Но белой единорожки нет в картонном домике где-то в узком проулке рядом с помойкой…
Половинка медальона Октавии, засветившись, приподнялась и соединилась в воздухе с точно такой же, принадлежащей Винил.
«Любящие сердца вместе навсегда», — гласила теперь восстановленная надпись.
Единорожка старательно, но безуспешно пытаясь сдержать слезы, подтолкнула Октавию в сторону, где возле флаера стоял и терпеливо ждал Стивен Агилар…
Диджей еще расскажет подруге о том, что когда та не вернулась с заработков, бросилась на поиски. И ходила по заснеженным улицам, пока больное тело не подвело. Рухнув в сугроб, Винил пролежала в горячечном бреду неизвестно сколько времени…
…Она уже ничего не чувствует — ни холода, ни жара. Сознание заволакивает туман, и даже мысли о пропавшей Октавии какие-то вялые и медленные.
— Стив… — раздается на грани слуха тонкий голосок, — постой.
— Что? — с теплотой отзывается голос молодого мужчины, — Что-то случилось, маленькая?
— Там кто-то… дышит. Еле дышит.
— Где? Я ничего не слышу.
— Там.
Винил слышит, как к ней приближаются поскрипывающие на снегу шаги человека и приглушенное снегом цоканье понячьих копыт.
Диджею потом рассказывают, что она пролежала в беспамятстве почти неделю, в жару и бреду шепча имя Октавии. Но когда наступает время поисков, Стивен ничем не может помочь: Гигаполис огромен, а Винил не в состоянии найти или вспомнить нужное место…
Потом, гуляя по просторам ранчо, они еще долго будут рассказывать друг дружке о своей жизни порознь. Но в этот раз страшные события будут казаться увлекательными приключениями. И обязательно со счастливым концом.
Алан Литл в одиночестве сидел в своей квартире среди сверкающих Шпилей.
Он размышлял о том, чему посвятил свою жизнь и чего добился за эти годы, кроме насмешек, а порой и ненависти со стороны других брони.
Раньше поборник нравственности всегда закрывал на это глаза.
Он был уверен, что в конечном счете его путь единственно верный, а те, кто сражаются за правду, всегда подвергаются нападкам со стороны толпы.
Так было до случая с Виктором Стюартом и его потерявшейся пони, а если быть совсем точным, до новой встречи с Трикси Луламун Смит. Которая простила его, Алана, за то что он убил, пусть и непреднамеренно, того, кого единорожка любила больше жизни.
Сказанные спокойным голосом слова ранили куда сильнее, чем если бы Трикси продолжила бить его копытами и в исступлении вопить о ненависти.
По всем каналам подходил к концу очередной повтор пресс-конференции Элен Флаис:
— …Что Вы намереваетесь делать дальше?.. Был ли запущен «Оверлорд»?.. Правда ли, что коды активации люденов переданы ГСБ?.. Какие из корпораций находятся в сговоре?.. Обернутся ли синтеты против Глобальной ассамблеи?.. — наперебой галдели журналисты.
— Обернутся ли против? Когда решается вопрос о признании их гражданских прав? — усмехнулась Элен, — В возникшем правовом вакууме? Да вы шутите. Не каждый день элиты узнают, что сами являются теми, кого всю жизнь презирали… И — нет, насколько мне стало известно, проект «Оверлорд» до сих пор не запущен, вероятнее всего по причине повреждения кода. Откуда оно там взялось — это, увы, не ко мне…
Алан Литл, уткнувшись лицом в ладони, рыдал…
— …Ты — ко мне? — удивленно спросила Серафима, — В Серый? Но почему?
Виктор, стараясь выглядеть непринужденно, ответил:
— Ну, у меня больше нет квартиры в Шпилях, нет зеленого чипа и нет семьи. Они получили того Виктора, которого хотели, и не хотят видеть другого. Впрочем, я не навязываюсь. Я теперь, по сути, никто. Даже с учетом того, что оставил мне Дед… Там ведь стопроцентно лежит завещание, переписывающее компанию на имя того, кто откроет ячейку. Это как раз в его стиле. А какой из меня гендир? Похоже, лучшее, что остается — это оставить себе часть акций, а контрольный пакет продать обратно моей же семейке. А там уж как хотят…