— А Шоулох пусть больше тебя не связывает,—* посоветовал Кулов,— жеребца можно отвести в Чопрак-ское ущелье. Пусть на нем пока погарцует Локотош...
— Локотош? Капитан Локотош? — не сдержалась Апчара.— Разве он жив?
— Не только жив, командует отрядом самообороны Чопракского района. Просился в воинскую часть, а я его уговорил поехать в Чопрак.
Бекану не понравилось, с каким интересом Апчара расспрашивала о Локотоше. Ему уже не хотелось отдавать жеребца капитану.
Апчара еще больше огорчила старика,
— Можно я отведу ему коня?
— Он будет рад видеть тебя живой и невредимой...
— Загонят они коня,— пробурчал Бекан.
— Не загонят. Локотошу не придется много ездить на нем. Он не кавалерист. Для жеребца там безопаснее. А тебе придется заняться восстановлением колхоза. Это теперь задача номер один. Немца приковали к Бак-сану. Дальше двигаться ему не дадим. К нам идут новые силы. Будем держаться.
— Немца сдержит Баксан?
Кулов улыбнулся, заерзал на стуле.
— Война, Апчара, есть война. Трудно что-нибудь предсказать. Мы так думаем. Ты отведи жеребца Локотошу, потом возьмись за молодежную ферму. Раненые молока просят. Масла не хватает. Если все будет, как мы думаем, тебе придется взяться еще и за большее дело.
— Справится. Апчара у нас все может,— с гордостью сказала Ирина, сидевшая тут же.
— Собрать коров, вернуть с благодарностью сохранные расписки. Ого-го! Это самое хлопотливое делю — сокрушался между тем Бекан.— Сколько коров погибло... Акты. Списания... Тяжелый труд на мою старую голову...
Локотош чуть не прыгал от радости в тот день, когда в ущелье приехала Апчара. Он даже отменил приказ о построении отряда. Правда, он и без того сомневался, нужно ли устраивать суд над дезертирами на глазах у всего народа.
Вокруг Апчары собралась толпа, не из-за нее, конечно, а из-за редкостного жеребца Шоулоха. Любовались как на картину, обсуждали и восторгались, а Апчара спокойно держала его под уздцы. Жеребец привык к ней, пока вместе путешествовали за перевал и обратно. Теперь в окружении толпы зевак под восторженными взглядами он оказывал ей знаки расположения: то пощипывал за плечо, то губами искал ладонь, из которой не раз получал гостинцы. Знатоки смотрели, знатоки ценили, знатоки делились восторгами.
— А икры? Крутые, литые, как у оленя.
— Пах — узкий. Скачи на край земли, пены в паху не будет.
— Хвост в пучке, словно это не конский волос, а шелк.
— А уши, уши! Заостренные, ровные. Не уши, а две ласточки, сидящие на дереве рядом.
— Голова сухая, ноздри широкие, легко дышать во время скачки.
— А глаза?
— Поглядит на тебя, невольно переспросишь у него: «А что ты сказал?»
Шоулох и правда словно собрал в себе лучшие черты разных пород. От арабской лошади он унаследовал изящность линий и грациозность, от персидской — резвость, от карабахской — выносливость, от турецкой — прочность копыт. Спина гибкая, создана для седла, для верховой езды. Горбоносый красавец одним своим видом вызывает гордость за тех, кто вывел, кто создал такую породу. Предки сушили сено для лошадей в тени, поили их ключевой водой, иногда парным молоком. Счастливый обладатель коня кабардинской породы держал любимца в конюшне, примыкавшей к его опочивальне, чтобы слышать через перегородку всхрапывание и дыхание своего коня.
— Красавец. Прямо из легенды,— сказал Локотош. Он похлопал коня по шее, тот метнул на него искры из глаз.— Даже жалко ездить на нем.
Локотош приказал поставить Шоулоха в отдельное стойло. «И чтобы ни одна рука не прикасалась к нему без моего разрешения!»
Апчару он пригласил к столу подкрепиться после дороги. Кроме того, не терпелось расспросить ее о пути кавалеристов до Нальчика. Локотош многое знал уже от бойцов, но кто же расскажет вернее и лучше Апчары?
Но в комнату, где был накрыт стол, пришел и Якуб Бештоев. Это связало рассказчицу, и она заговорила о Шоулохе, о его далеких и славных предках. В часы привалов во время путешествия Бекан много рассказывал ей о кабардинских лошадях, в том числе и о легендарном жеребце Кагермасе.
Свободный крестьянин, джигит, которого звали Ор-дашуко, был владельцем Кагермаса, предка Шоулоха по материнской линии. Чтобы никто не сглазил коня, хозяин выводил его, только накрыв огромной буркой, сделанной по заказу. Бурка закрывала жеребца по самые бабки. Воду для любимца Ордашуко возили из далекого нарзанного источника.
Из Адыгеи, Черкесии и Чечении осетины и аварцы, лезгины и калмыки обивали пороги Ордашуко, давали ему табун лошадей за одного коня, но Ордашуко и слышать не хотел ни о какой торговле.
Если хотели выразить кому-нибудь наилучшие пожелания, говорили: «Да оседлаешь ты Кагермаса».
О девушке, за которую требовали слишком большой калым, говорили: «О ней и думать нечего! Кагермаса за нее хотят».
Но вот на Кавказ приехал высокий гость — великий князь, брат императора. Кабардинские князья собрались на совет и стали думать, что бы такое подарить высокому гостю. Не было тогда во всей Кабарде ничего драгоценнее Кагермаса. Порешили послать к Ордашуко и потребовать у него коня.
Посланцы вернулись ни с чем. Тогда поехал один из князей, хотя и непристойно князю идти на поклон к простому джигиту. Ордашуко принял гостя с почетом, как и полагается по обычаю, но продать Кагермаса не захотел и на этот раз.
Задумались кабардинские князья. Оставалось одно: отнять коня силой. Ордашуко тоже понимал, что в покое его не оставят, и принял свои меры. Нанял двух отменных джигитов для охраны любимца, а из своей спальни на конюшню проделал ход и завесил его ковром.
Темной ночью ворвались княжеские слуги к Ордашуко во двор. Пока джигиты боролись с налетчиками, Ордашуко увел коня из конюшни к себе в спальню. Парней убили, но жеребца в конюшне не нашли, конюшня была пуста.
Ордашуко оседлал Кагермаса и ускакал. На другой день на дне глубокой теснины нашли их обоих мертвыми.
— Вот, Якуб, какими были предки.— Локотош взглянул на Бештоева, когда Апчара закончила свой рассказ.— А ты говоришь: ярлыга чабана — не маршальский жезл. Ордашуко тоже не обладал высоким постом. Джигит. Однолошадный. А легенда о нем проходит по небосклону истории, словно Млечный Путь по небу. Кстати, Млечный Путь по-кабардински — Путь Всадника. А твой путь от отряда в Калмыкии до этих мест не назовешь Млечным Путем...
— Зато твой усыпан яркими звездами подвигов. Ты можешь сам сочинить о себе любую легенду. Свидетелей у тебя нет. Со мной был целый отряд...
— Однако это не помешало тебе. Возникла же легенда «Когда во главе стаи орел...» Я читал. Мне Ку-лов показывал.
Бештоев встревожился. Почему Кулов хранит этот номер газеты? Не связан ли с этим приезд Бахова?
— Когда газетчикам не хватает материала, они высасывают его из пальца.
— Чьего пальца?
— Откуда я знаю.
— А ты не совал свой палец в рот газетчику?
Апчара поняла, что между Якубом и Локотошем может вспыхнуть ссора. Ей-то больше всех известно, где Якуб приписывает себе геройство, а где виноват Локо-тош, не имел он права вернуться в штаб дивизии и оставить отряд. Сейчас она была рада увидеть Локотоша живым, здоровым. Зачем же омрачать эту встречу? И девушка перевела разговор.
На другой день, когда Апчара уезжала, Бештоев не отказал себе в удовольствии бросить колкое слово:
— Ты что-то не поинтересовалась Чокой? Или другой тебе приглянулся? Не в приданое ли ты привела жеребца?
Лицо Апчары залила краска.
— Разве Чока здесь?
— Был здесь. Сейчас не знаю где. Может быть, на хребте — пробивает «окно в небо». Он, между прочим, думает, что ты за хребтом. У камня за пазухой.
НАКАНУНЕ
В конце октября наступили холода. Люди готовились к зиме. По старой привычке старики приходили в сельсовет, сидели подолгу на скамеечке, как раньше сидели в ожидании «стоящего», то есть председателя. Обменивались новостями, слухами, а потом расходились. Всех беспокоило, почему «бежавшие» не возвращаются на свои места. Так они называли эвакуированных. Да и о Кулове ничего не слышно. Говорят, он в горах пробивает «окно в небо». Бекан Диданов занят уборкой кукурузы. День и ночь в поле. Старику приходится чуть не на коленях умолять каждого, чтобы шли на уборку. Нет подвод. В поле лежат вороха кукурузных початков, на себе не утащишь. Дожди, туманы.