Апчара собрала десятка два коров по сохранным распискам и занялась фермой. Хабиба не отдала Хабля-шу. «Бери у кого по нескольку коров» — вот ее ответ. В душе она считает, что Бекан в виде калыма за дочь дал ей корову. Апчара поругалась с матерью, ночует на ферме.
По аулу прошел слух: исчез Чока Мутаев. Одни говорят, ушел к немцам. Другие считают это вздором. Чока — коммунист, руководящий партийный работник. Но от этого слуха свалилась в постель Данизат. Хабиба ее успокаивает, гадает ей на фасолях, предсказывает Чоке дорогу к родному очагу.
«Не может этого быть,— думал Бекан.— Не может Чока стать наибом для немцев и провести вражье войско по тайным тропам, как это сделал Наиб во времена турецкого нашествия».
Осеннее небо затянуло облаками, а между тем все чаще появлялись немецкие самолеты. Стали поговаривать, что Мисост и его первый советник Сентраль составляют списки, кого уничтожать в случае прихода немцев.
Всякий находил себе занятие, какое хотел. Раньше — ни дня покоя: «Чопракцы, на строительство оборонительных рубежей!», «Соберем средства на танковую колонну!», «Пионеры, на стрижку овец!», «Девушки, на трактор!» Сколько было важных и неотложных дел. Комсомольцы, девушки и юноши, ходили от ворот к воротам, просили, разъясняли, требовали. И вдруг все дела прекратились. Ничего стало не нужно. Никто не тревожит, живи, как хочешь. Один только Бекан зовет людей на уборку кукурузы, но его мало кто слушает. Зато по ночам многие заботятся о себе, создают запасы на зиму. Мисост нажимает на Бекана:
— Ты что, хочешь немца пригласить на готовую ку-курузу? Лежит в амбаре, приходи и бери. Зачем кукурузу держать в амбарах? Надо раздать ее под сохранную записку, как раздавали коров.
— А партизан чем кормить? В горах хлеб не растет. А сколько народу! Дорогу строят. Заготовителей у них нет. Если подойдет немец, увезем кукурузу в Чоп-ракское ущелье.
По вечерам подъезжают, откуда ни возьмись, любители на двуколках, спрашивают:
— Кукуруза не нужна? Бери про запас. Немцы придут, и на золото не купишь.
Хабиба возмущалась. Откуда взялись эти люди в черных папахах, надвинутых на глаза? Она присматривалась к ним, подходила ближе, вглядывалась в их лица, делая вид, будто с кем-то путает. Кукурузопродав-цами были люди, видимо, из города. Одного Хабиба зазвала к себе во двор и за костюм Альбияна выменяла у него два мешка пшеницы. Продавец уверял, что он комбайнер и пшеницу ему дали на трудодни. Осталось два лишних мешка.
Через день этот же тип продавал пшеницу Кураце с теми же самыми словами. Как раз в этот вечер Хабиба была у Курацы. Она узнала продавца, да и как было его не узнать, если он носил костюм Альбияна.
— Опять это ты! — набросилась Хабиба.— На твоем лице не кожа, а жесть, совесть не держится в ней. Ты продаешь нам наше же добро! Пойдем куда надо. Кура-ца, бери вилы, доставим этого спекулянта ко мне, у меня в саду военные артиллеристы. Клянусь памятью Те-миркана, недолго ему придется ходить в костюме моего сына... Военные не будут с ним церемониться.
Продавец перетрусил. Он не взял платы за мешок пшеницы и убежал.
Бекан получил первую директиву. Ее принес, конечно, Сентраль. Старик обрадовался пакету. Шлют бумаги — значит, заработали учреждения. Скоро будут приходить и другие письма.
Прежде чем распечатать конверт, седельщик рассматривал его со всех сторон, перекладывал с ладони на ладонь. Ему казалось, что это пришла директива Ку-лова. Но почему наверху не написано печатными буквами «Комитет обороны»? Сентраль говорил, что письмо доставлено с нарочным.
Глава колхоза раскрыл письмо.
Это было распоряжение, подписанное Якубом Беш-тоевым. Комиссар района предлагал «с получением сего немедленно подготовить к отправке пятьсот тонн кукурузы и пшеницы в Чопракский район на нужды строителей дороги». Якуб обещал помочь транспортом. Этим же письмом Бекану «под личную ответственность» предписывалось все продукты с фермы отправлять только в его — Якуба Бештоева — распоряжение.
Питу Гергов принес сундук актов на списание падежа скота. Зоотехник считал, что сейчас самое подходящее время утвердить эти акты. Выберут новое правление колхоза, новую ревизионную комиссию, начнут разбираться, так это было или не так. Докажи им потом, что волки перестали резать овец. Питу разложил акты кипами.
— Утверди, Бекан, поставь подпись. Потом тебе будет некогда. Не читал, как в книгах пишется: случилось до рождения Христа, случилось после рождения Христа. У нас то же самое: пало до эвакуации скота или пало после...
— Не пало же еще?!
— Пойду посмотрю. У Апчары, наверное, есть падеж... На ферме десятка три голов, а кормов мало.
Бекан начал перебирать и рассматривать акты, но тут в правление прибежала Хабиба.
— Ради аллаха, помоги, сосед. Внучка заболела, с утра жар. Пошли скорее за Апчарой. Ирина у Кулова занята большими делами, ее не будем пока тревожить. Апчара все сделает, за лекарством сходит. Полегчает внучке, тогда и за Ириной пошлем.
— Питу,— распорядился Бекан,— поезжай к Апча-ре, а я пока погляжу твои акты.
К вечеру Апчара была уже дома. Чуть не всплакнула, увидев больную Даночку с пылающими щечками и вспухшими воспаленными губами.
— Тетя Апа пришла,— прошептала девочка, не открывая глаз.
Даночка привыкла прыгать в щель каждый раз, когда слышится гул самолета. «Биба, самолет!» — а сама бежит, спотыкаясь, впереди бабушки. В последние дни шел дождь со снегом. В щели — как в погребе. Даночка простудилась. Зенитчики давали какие-то порошки, но лучше не стало.
Теперь и речи не могло быть о том, чтобы отдать Ха-бляшу на колхозную ферму. Апчара хотела бы показать другим пример, но, видно, пока придется согласиться с матерью и оставить корову у себя на дворе. У Дакочки хрип в груди. Воспаление легких. А как Ап-чаре к другим идти за коровами, если сама не вернула?
Хабиба сходила к знахарке, принесла какого-то зелья, настоянного на травах. Опять ругань и спор. Апча-ра запрещает давать Даночке травяное питье, Хабиба упорствует.
Всю ночь просидела около больной. Гудели ночью самолеты над крышей, и тогда не оставляли мать и дочь бедную девочку. Сама Даночка, заслышав гул, вздрагивала, бормотала, как в бреду: «Биба, самолет», пыталась встать. Жар становился все сильнее. Кое-как дождавшись утра, Апчара пошла к Ирине.
По дороге только что не молилась. Не дай бог что случится с Даночкой. А вдруг Альбиян не вернется с фронта? Так ничего от него и не останется? Пусть хоть Даночка останется, она ведь — копия Альбияна. Поэтому Хабиба вцепилась в нее обеими руками, не хочет отпускать от себя, любит больше, чем родную дочь. Апчара не обижается.
Утро выдалось пасмурное, пахло сыростью. Солнце временами просвечивало сквозь плотные облака, как пламя коптилки сквозь заиндевелое стекло. С гор тянул слабый ветерок, обещая оттеснить облака к низовьям Терека. За аулом торчала сорокаметровая труба кирпичного завода. Сколько бомб немцы перебросали в нее — уцелела. Стоит безжизненно, как мусульманский надмогильный памятник. И на самом заводе мертво. Длинные приземистые сушилки полны кирпича-сырца и черепицы. Но никому они не нужны. Обезлюдел поселок.
Апчара быстро шла по пешеходной дорожке через кукурузные поля. По обеим сторонам тропы стояли желтые спелые стебли. Початков на многих уже нет, выворочены белые карманы. Не здесь ли наламывают кукурузу те, кто потом торгует ею по аулам?
Ирина совсем собралась идти на работу, когда появилась Апчара. Глаза ее говорили лучше всяких слов.
— Господи! Что случилось? Не мучай, говори скорее. С Даночкой что-нибудь? Или, может... Об Альбияне ничего нет?
— Ничего особенного. Температура у Даночки...
— Сколько?
— Не знаю, термометра нет. Со вчерашнего дня температурит. Я пришла с фермы, а она лежит. У меня на ферме тоже девушка заболела. Вот я и пришла к тебе.