— Ты хочешь в руки бойцов вложить оружие врага. Почему же нельзя носить его одежду? Почему одежда — предательство, а оружие — нет?
— Во-первых, это разные вещи. Во-вторых...
— Что во-вторых?
— Я не тебя имел в виду.
— Как это не его?—Азрет решил показать клыки. Пусть знает Локотош, какую сторону возьмет Кучменов, если между Локотошем и Якубом так пойдет дальше.— Каждый дурак поймет, кто имелся в виду. Я только удивляюсь, что у Якуба такое длинное горло. Слова долго не выходят наружу, чтобы их услышало ухо собеседника. Если бы мне сказали такие слова... К сожале* иию, я нетерпелив... У меня слово вылетает сразу, как выстрел. Выстрелишь, а потом жалеешь...
— А ты меньше стреляй, тем более когда не с тобой говорят. Ясно?
Кучменов был не из храбрых, а Локотоша он боялся не только как подчиненный командира, но и как решительного человека.
— Ясно, капитан.— Кучменов сознательно опустил слово «товарищ», но капитан не обратил на это внимания.
— Ты лучше займись делом. Собери командиров. Сбор в семь ноль-ноль.
— Может, пораньше? Чтобы засветло они вернулись на свои места.
— Дорогу к себе и в тумане найдут. Сбор в семь ноль-ноль.
Якуб начал снимать трофейную форму. Его все еще занимала эта одежда. Или, может быть, он нарочно вернулся к разговору о ней, чтобы утвердить на нее свое право.
— Слушай, Азрет, найди женщину, чтобы пришила петлички и звезды на рукава. Расскажи ей, как это делается.
— Найду. К совещанию все будет готово.
Все командиры явились к семи ноль-ноль. Они расселись вдоль стен, и было их одиннадцать человек. От Локотоша не ускользнуло, что командиры здороваются с ним равнодушно, будто не было победы в ущелье, будто ничего не произошло. Правда, не было среди них никого из «гвардейцев», то есть из бойцов Нацдивизии, составляющих ядро отряда и опору капитана Локотоша. Все «гвардейцы» на своих позициях у Чопракских ворот. А здесь собрались преимущественно жители аулов. Лица их встревожены, недовольны, угрюмы, в глазах вопрос: «Ну что еще придумали, чего ждать?»
«Воины!..— усмехнулся про себя Локотош.— Автомат кладет на пол и садится на него, сложив под собой полы шинели. Так садятся чабаны в горах на мокрую траву».
Еще до начала совещания капитан дал подписать Якубу приказ по отряду. В нем от имени командования ЧУУ объявлялась благодарность бойцам и командирам, разгромившим врага у Чопракских ворот.
Локотош начал совещание прямо с чтения приказа. Его слушали, стоя по команде «Смирно». Капитан читал слова приказа громко, с воодушевлением, словно не он сам их час назад написал. Радость победы переполняла его душу. Он готов был обнять каждого, кто сражался вместе с ним, он весь дышал уверенностью в полной победе и хотел теперь, чтобы эта уверенность передалась другим.
— Так всюду встречать врага!—гремели слова приказа.— Равняться на защитников Чопракских ворот! Никакой пощады врагу. Смерть немецким оккупантам!
Между тем Якуб Бештоев слушал приказ с подчеркнутым равнодушием. Ему не хотелось даже называть это боем. Противник сам залез в мышеловку, и его прихлопнули. Куда ему было деваться? Но Якуб понимал значение этой первой победы для всех других. Моральное, конечно, значение. С военной точки зрения истребление сотни вражеских солдат нельзя даже назвать эпизодом. В схватке участвуют миллионы. Якуб старался смотреть не у себя под носом, а вдаль, и от того, что он видел вдалеке, зависело его поведение. Никто не умел так быстро перестраиваться, как Якуб Бештоев.
Когда немцы водрузили на Эльбрусе флаг с изображением Гитлера, Якуб решил, что с Советской властью покончено, и стал готовиться к новой жизни. Но когда на берегах Баксана немцев остановили, Якуб заговорил снова об отряде, о боевой подготовке бойцов. Немцы форсировали Баксан и заняли Нальчик, опять переменился Якуб. Ему в голову приходили самые неожиданные мысли, но все они вертелись вокруг предательства. Сегодня штабной писарь принял сводку. В ней говорится об ударе, нанесенном по вражеским войскам, прорвавшимся к городу Орджоникидзе. Немцы отброшены за Ардон. Надолго ли — не надолго, но отброшены. Якуб решил не противостоять мероприятиям Локотоша, но и не поддерживать их. Ждать, пока положение окончательно прояснится.
Локотош, наоборот, старался любое проявление мужества использовать для укрепления духа бойцов. После чтения приказа он произнес длинную речь.
О Чопракских воротах заговорят, враг о них расшибет голову. Надо день и ночь совершенствовать укрепления в Чопракском ущелье. Пусть Якуб Бештоев называет его мышеловкой. Из мышеловки не убежала еще ,ни одна мышь.
Локотош вспомнил сражение в калмыцких степях, где встретились кавалеристы и танки.
— Тогда силы были неравные. Степь — плохая защита от танков. Но здесь — горы! В горах человек становится хозяином положения. Горстка бойцов отомстила за жизнь своих боевых товарищей, сложивших голову в тех степных схватках. И это только начало. Это только первый удар. За ним последуют новые удары, новые схватки!
Локотош заговорил об испытаниях, которые еще предстоят.
Все, кто хотел эвакуироваться из республики, эвакуировались, когда немец вступил на левый берег Бак-сана. В Нальчике — враг. Значит, рассчитывать не на кого. Помощь извне не придет. О действиях партизанских отрядов еще не слышно, хотя есть твердая уверенность, что партизаны накапливают силы. С ними будет установлена связь, как только они объявятся. А пока самим надо решать важные вопросы: усиление заслонов на наиболее опасных тропах, создание подвижного отряда, готового быстро и оперативно перебрасываться на угрожающие участки, ведение разведки, чтобы о намерениях врага узнавать заранее и готовить контрмеры, ведение непрерывного наблюдения, создание особой группы, которая займется вражескими лазутчиками и дезертирами... Ну, а если я что упустил, Якуб добавит?— Локотош улыбнулся.
— Я не добавить хочу. В мою обязанность не входит подбирать за тобой. У меня есть свои соображения независимо от твоих замыслов. Прежде чем создать подвижной отряд или особый отдел, нам надо взглянуть на себя, заглянуть в души.— Бештоев только сейчас встал, обвел взглядом присутствующих, скосил глаза на Локотоша, мол, все, что ты сказал, я заворачиваю в газету и бросаю в мусорный угол.— А смотреть на себя надо в общем плане, не под одеялом. Как бы ты ни старался взглянуть на себя под одеялом, дальше своих ног не увидишь...
Послышались голоса одобрения. Удачные слова вдохновили и самого Якуба. Локотош не мешал комиссару.
— Мы находимся в роскошном фамильном склепе. Над нами два гектара неба — и все. Кругом скалы, горы. «Окно в небо» скоро закроют снега. Мы будем тогда отрезаны от мира, мы и сейчас не знаем, что происходит не только в Нальчике, даже в ауле Машуко. А говорим: неприступные Чопракские ворота, ЧУУ. Одним словом, я понимаю прожекты Локотоша. Он уже вообразил себя чуть ли не командующим регулярными войсками. В его представлении мы, здесь сидящие,— это военный совет в Филях. А вы — генералы. Нет среди нас только Кутузова. Может быть, кто-нибудь думает, что он — Кутузов?
Многие захихикали. Локотош нахмурился.
— Конечно, в такой обстановке без органов внутренней безопасности не обойтись. Видишь ли, чабан оставил свой пост и пошел поить животных. Самовольно ушел — дезертир, предатель, изменник. Локотош заключил уже двоих в тюрьму, то есть в башню.
Опять пробежал смешок.
— Не для того, чтобы дезертиры у аллаха прощения просили. Локотош посадил их, чтобы продержать, пока не сформируется военный трибунал, который будет выносить смертные приговоры по его воле.
Локотош не выдержал:
— Не по моей воле...
— По твоей воле.— Якуб возвысил голос.— Нет же у нас чопракских законов...
— Зато есть советские законы,— Локотош тоже встал,— есть воинская присяга, ее нарушение карается смертью. Это надо помнить.