А потом вдруг добавляет с усмешкой:
– Кстати, а чего ты Самарину не пригласил?
Он бросает на нее быстрый удивленный взгляд. А потом с такой же усмешкой отвечает:
– А нахрена? Может, мне еще маму надо было пригласить?
Компания за столом взрывается хохотом.
– И бабушку до кучи! – выкрикивает кто-то. Все они покатываются со смеху. И Шаламов смеется вместе со всеми…
Видео обрывается, а я все еще вижу перед глазами его смеющееся лицо. Слышу их дружный хохот. Он сливается в странный гул, настойчивый и пронзительный. Затем вдруг осознаю – это не гул. Это мне сигналят сзади, потому что уже, оказывается, горит зеленый, а я и не заметила и продолжаю стоять…
33. Лера
Не первый раз я прощалась с иллюзиями, но впервые это оказалось настолько больно. И что ещё хуже – стыдно. Даже тогда, с Марком, я не испытывала такого жгучего стыда. Наверное, потому что наши отношения были правильными в глазах общества.
А тут я повелась на мальчика, своего ученика, и так опозорилась. Ведь если у Шаламова спросили обо мне, еще и с насмешкой, то они знают про нас. И потом – сразу же отправили мне это унизительное видео. А значит, заранее потрудились – разыскали мой телефон. Это, конечно, не секретная информация, но все равно я не раздаю его направо и налево.
Ну а то, с каким пренебрежением Шаламов ответил: «Нахрена?»… этот его тон и выражение лица при этом… и сравнение с матерью с намеком на возраст, мол, для них я старовата… и глумливый хохот… всё это как публичная пощёчина, как плевок в душу…
Могу понять, что он обижен, зол, разочарован – имеет и повод, и право. Но, будь в нем порядочность, выплеснул бы свою злость и обиду мне лично. А не тешил бы свое раненое самолюбие, высмеивая меня в кругу друзей, моих же студентов. Господи, как стыдно. Будто он в грязь меня толкнул.
Мне прямо везет – второй раз нарываюсь на те же грабли.
Однако никто и никогда не узнает, что в пятницу, приехав домой, я весь вечер и полночи прорыдала, сначала ругая себя за глупость, потом – жалея. Собиралась сразу в понедельник пойти к Алексею Германовичу и уволиться. И больше никогда не появляться ни в универе, ни в жизни Шаламова. Но потом вспомнила про его чертов телефон и про подарок, который теперь, уж конечно, оставить я никак не могла.
Однако за выходные я успокоилась. Нет, мне по-прежнему было и больно, и стыдно, но уже не так остро. И еще подумалось, если я так сразу уволюсь, это будет слабостью и бегством. А еще явным признанием того, что да, я влюбилась в Шаламова, а теперь, униженная, с разбитым сердцем, сбежала от позора. Наверняка именно этого и ждут его друзья, те, кто делали ставки, глумились, снимали это видео и отправляли мне. Ждут, предвкушая, посмеиваясь, чувствуя себя кукловодами и победителями.
Так что нет, не доставлю я им этой радости. Приду в вторник и буду вести лекцию как ни в чем не бывало. Будто для меня Шаламов и они все – обычные студенты, такие же как все. Не выкажу ни боли, не обиды, ни злости, ни личной заинтересованности. Только б вернуть скорее этот телефон с кулоном!
Во вторник с утра упаковываю цепочку с кулоном обратно в футляр и красивую коробочку. Кладу в сумку вместе с телефоном Шаламова. Выдержки мне сегодня понадобится вагон. Лекцию провести с невозмутимым видом под прицелом пытливых глаз друзей Шаламова, его самого задержать после пары, вручить ему эти вещи и не съехать в упреки. Я даже иду на лекцию и нервничаю, как в первый раз.
Но всё проходит более-менее гладко. Эти, конечно, всю пару пристально разглядывают меня, особенно девушки. Перешептываются, чему-то сдержанно улыбаются, но я не подаю виду. Разок делаю им замечание, равнодушно призывая оставить личные разговоры на потом, либо продолжить в коридоре. Они переглядываются опять и замолкают, поджав губы.
Шаламов, наоборот, ни на кого не смотрит. Ни на них, ни на меня. Забрался опять на галерку. Сидит там мрачный, но что-то всё-таки записывает в тетрадь. Надеюсь, конспектирует лекцию.
Я укладываюсь за пару минут до звонка и отпускаю поток. Студенты поднимаются и потихоньку покидают аудиторию. А я жду, когда Шаламов спустится с дальнего ряда. Свиридова тоже его ждет, встав у дверей как часовой. Или как верный цербер.
При ней возвращать его вещички будет неловко, но что поделать.
А она тоже на меня косится то и дело. Да и плевать. Пусть думает, что хочет. После их видео можно уже и не так рьяно соблюдать видимость приличий.
Шаламов, как всегда, не торопится. Выходит самый последний. Он, конечно, и сидел дальше всех, но и сам по себе спускается без спешки. Наконец шествует мимо меня, и я со всем равнодушием, на какое способна, бросаю как бы между прочим: