Обед в большой зале поместья выдался напряжённым: стол ломился от блюд — жареной фазаньей грудки в соусе из лесных ягод, свежих овощей с оливковым маслом, хлеба с хрустящей корочкой и вина, что искрилось в хрустальных бокалах. Гости — а также и зловещий лорд Эрса, с его демоническим взглядом, что скользил по залу, как тень по воде, — расселись по местам под гул светских бесед. Я сидела рядом с Лиарой, напротив матери и отца, стараясь держаться грациозно, но внутри всё сжималось от его присутствия: блики от люстры на его глазах снова оживили тот дьявольский огонь. К счастью, Лиара не дала мне утонуть в этом ужасе — она постоянно склонялась ближе, чуть слышно шипя мне на ухо инструкции, её дыхание, сладкое от мятных леденцов, касалось кожи.
- Леди должна сидеть с прямой спиной, прижав локти к бокам. Выпрямитесь, леди Тэаринна! — прошептала она, когда я нервно поёрзала на стуле. — Подбородок прямо, не сутультесь, как крестьянка. Леди едят маленькими кусочками — не жадничайте!
- Боже! — при этом она чуть не кольнула вилкой в мой кусок мяса. — И как вы держите нож? Держите изящнее, вот так.
Она шептала всё это с такой милой, ослепительной улыбкой на лице — той, что сверкала, как жемчуг на шее, — что со стороны это выглядело как лёгкая, доверительная беседа двух юных благородных леди: мы обменивались тихими словами за бокалами, хихикая над какой-то шуткой. Я, вспомнив уроки манер от нисс Алии, мило улыбалась в ответ — натянуто, но убедительно, — кивая и поправляя осанку, чтобы не вызвать скандала. Её слова жгли, как яд в меду, унижая и критикуя одновременно, но в этом был странный спасительный якорь: неприятное ощущение от общения с Лиарой — эта смесь презрения и фальшивой заботы — даже отвлекало меня от присутствия зловещего лорда Эрсы. Его взгляд то и дело натыкался на меня, обещая тот первый танец, как приговор, но Лиара, с её шипением, становилась щитом — хрупким, колючим, но щитом. Обед тянулся, как вечность, в серебре приборов и шуме разговоров, и я молилась, чтобы день кончился поскорее, оставив меня в одиночестве с книгами и садом, где тени были просто тенями, а не предвестием беды.
Проснулась я внезапно, как от толчка — лагерь переговаривался, прогоняя остатки сна, а солнце уже пробивалось сквозь щели в полотне палатки, рисуя золотистые полосы на земле и моей руке. Голова гудела, словно после пира с слишком крепким вином: зелье Яса всегда оставляло послевкусие — лёгкую тошноту и ясность, что граничила с головокружением. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться: палатка была тихой, только снаружи доносился приглушённый гул лагеря — ржание лошадей, стук топора по дровам, тихий разговор Мейра с кем-то из часовых. Плечо ныло тупой, ноющей болью, повязка под рубахой пропиталась потом, и я осторожно пошевелила рукой, чтобы не разередить рану. Воспоминания из сна ещё цеплялись за разум, как паутина: тот сад, пруд с бликами, хватка Лэра, Лиара с её ядовитой улыбкой.
Сердце сжалось — не от страха, а от знакомой ярости, что теплилась в груди, как уголь в камине. Это был не просто сон; это была нить, ведущая к нему, к тому, кто сломал всё. Я села на койке, опустив ноги на холодную землю, и выдохнула, проводя ладонью по лицу — кожа была влажной от пота, волосы спутались в комок. Зачем зелье возвращает это? Чтобы напомнить, почему я здесь, в этой глуши, с кинжалом на поясе и местью в сердце. Время вставать — день ждёт, и пора рассказать Мейру об услышанном вчера в таверне.
Глава 3. "Путь".
Воспоминание 3. «Путь»
- Больно? – голос Мейра, низкий и обволакивающий, прорезал густую тишину сумерек. Он подал руку, помогая мне слезть с высокого седла. Но мыслями я всё ещё неслась в вихре погони за неуловимой Лиарой, и от этого бешеного галопа каждый мускул тела протестовал, а в левом плече горела тупая, ноющая боль.
Я поморщилась, инстинктивно прижимая ладонь к плечу, и потерла его.
- Переживу, – выдохнула я, мой голос звучал хрипло от усталости. Я снова потерла плечо, словно пытаясь унять пульсирующий жар.
- Подожди, не шевелись. Я сейчас поставлю палатку, и ты сможешь, наконец, отдохнуть в ней», – Мейр не дал мне времени на возражения. Прежде чем я успела опомниться, его сильные руки обхватили мою талию. Я почувствовала себя невесомой, когда он перенёс меня прочь от суеты лагеря, к стволу поваленного, мшистого дерева. Он усадил меня на него, устраивая максимально бережно, словно хрупкую фарфоровую статуэтку.
- Спасибо, – прошептала я, невольно сжимая его ладонь на мгновение. А Мейр лишь тихо усмехнулся в ответ и протянул мне потёртую кожаную флягу. Я знала, что будет дальше. Яс всегда был категорически против этого «пойла», считая его ядом, но Мейр... Мейр всегда знал: это зелье – единственное, что способно притупить острые края моих ночных кошмаров. И оно облегчало эту тягучую боль. Мейр понимал. Он всегда понимал, и никогда не осуждал.