Я вновь попыталась открыть глаза, но попытка была тщетной: перед взором стояла лишь тишина и густая, непроглядная темнота, в которую я и провалилась.
Внезапно тишину разорвал голос, и я вздрогнула, как от удара плетью.
— Тэа? — это был Эрса. — Что вы делаете одна, да посреди этого поля?
Я резко обернулась, автоматически принимая позу учтивости, которую требовал этикет.
- Милорд Эрса, — я склонилась в изящном, насколько позволяла дрожь, реверансе.
- Широкая юбка… простая блуза? — Эрса, стоявший позади меня, насмешливо прищурился, грызя травинку. Его взгляд скользил по моей простой одежде. — Я чуть было не принял вас за крестьянку, миледи. Фея Тэаринна, так всё же, что вы делаете одна посреди этого поля? И почему вы не озаряете своим присутствием балы и приёмы?
- Милорд Эрса, я бы предпочла побыть одна, — я сделала шаг назад, стараясь дистанцироваться от его вызывающей близости. — Мне… мне сложно бывать в обществе после смерти брата.
- Тэа, твой брат умер два года назад! — Эрса сделал резкий шаг ко мне, сбросив всю насмешку. Он схватил меня за плечи и сильно встряхнул, игнорируя мою хрупкость. — И всё это время ты упорно отказываешься показываться людям! Ты прячешься даже от гостей в собственном поместье! Хватит страдать, Тэа! Я скучал по тебе… Мне не хватает твоей улыбки…
- Он не умер бы, если бы тогда я не оставила его одного! — зло прошипела я сквозь сжатые зубы. — И какое отношение ко всему этому имею я и моя улыбка?
- Ты о чём, Тэа? При чём тут ты? — Эрса внимательно рассматривал моё искажённое болью лицо, не ослабляя хватки. — Я говорю о себе. Мне не с кем больше спорить, и никто не смеет говорить мне в лицо всё, что думает, как умеешь это только ты.
- При том! У моего брата в тот вечер была назначена встреча! С одной девушкой, — я выпалила это с болезненной откровенностью, с трудом сдерживая слёзы. Боль от воспоминания ударила тисками, сдавив сердце. — Ты не понимаешь! Если бы я тогда не оставила его одного, Этти был бы жив!
Внезапно Эрса с силой прижал меня к себе, заключая меня в свои объятия.
- Поплачь, девочка моя, поплачь… Станет легче… — его шёпот был глухим и искренним.
Не выдержав, я сделала то, что не позволяла себе с самых похорон Этти: громко разрыдалась, задыхаясь от горя. Я отчаянно стучала кулаком по его спине, пинала его ноги, не в силах сдержать боль, терзающую душу. Прижимаясь к этому мужчине, который всегда вызывал лишь страх, я впервые гасила свою скорбь в чужих объятиях.
Эрса молча терпел удары и пинки, продолжая крепко прижимать меня к себе, шепча что-то успокаивающее, пока, наконец, я не сползла обессилено на траву, обхватив его колени.
Он осторожно убрал мои руки и опустился рядом со мной на землю, мягко гладя волосы.
- Тэа, вставай! — Он резко поднялся, сильно дёрнув меня за руки, и я, шатаясь, вынуждена была последовать за ним. — Пора перестать обвинять себя в смерти брата! Пора начать жить! И я заставлю тебя это сделать!
- Зачем? — прошептала я, не понимая его резкого перехода от утешения к требованию.
- Затем, — Эрса вдруг сел прямо на мягкую землю и начал стаскивать с себя высокие дорожные сапоги. — Для начала мы попробуем догнать солнце и обогнать ветер. Снимайте ваши туфельки, миледи.
- Что? — Я опешила, продолжая стоять и смотреть на него.
Не дожидаясь моего согласия, он наклонился, и подол моего платья нахально взметнулся вверх. Сильные пальцы обхватили мою щиколотку и начали стягивать башмачок.
- Я долго ждать не буду, сам тебя раздену, — подмигнул мне Эрса, уже стянувший мой второй башмачок.
В этот миг я внезапно осознала, с каким наслаждением мои босые ноги ощутили прохладную, влажную землю летнего луга. Пока я стояла, ошеломлённая внезапным чувством свободы, Эрса уже успел встать и закатал штанины своего камзола до колен.
— Так, думаю, юбка тебе будет только мешать, — пробормотал он, придирчиво оглядывая меня с головы до ног. Его взгляд был острым, оценивающим, словно он видел не просто одежду, а преграду для чего-то большего. Внезапно он опустился на колени передо мной, ловко выхватил из-за пояса небольшой нож с костяной рукояткой и, не раздумывая, обрезал подол моей юбки до середины бедра. Ткань шуршала, падая клочьями на траву, а я стояла как вкопанная, не в силах вымолвить ни слова. Возмущение душило меня: рот открывался беззвучно, щеки пылали от этой бесцеремонной вольности. Кто он такой, чтобы так распоряжаться моей одеждой, моей свободой?