- Только подожди, фея Тэаринна, — говорил он, прижимая меня к себе у костра. — Мир не готов к нашей любви, но я изменю его.
Но дни текли, как река, унося эти обещания, а просить руки он не спешил — то ссылаясь на неотложные дела, то на интриги двора, что вились вокруг него, как паутина. Надежда таяла, но я цеплялась за неё, словно утопающий за соломинку, не желая верить в обман.
Так незаметно прошло лето — время безумных бегов по лугам, танцев под звездами и поцелуев, что жгли душу. Осень пришла следом, окрасив лес в золотые и багряные тона: листья шуршали под ногами, как страницы старой книги, а воздух наполнился ароматом прелой травы и дыма от наших костров. Тайные встречи в домике стали ритуалом — укрытием от мира, где я забывала о потере брата, о боли, что гнездилась в сердце. Но ближе к зиме, когда первые снежинки начали кружить в воздухе, как предвестники холода, я вынуждена была вернуться в родовое поместье. Родители, все еще скорбящие по Этти, редко покидали его стены, и мое отсутствие начинало вызывать вопросы. Я ушла с тяжелым сердцем, обещая Лэру вернуться, но он лишь улыбнулся — той самой улыбкой, полной тайн.
Вскоре после возвращения я почувствовала изменения в теле: тошнота по утрам, усталость, что наваливалась, как свинцовый плащ, и странное тепло в животе. Утром, глядя в зеркало на бледное отражение, я поняла: я жду ребенка. Ребенка Лэра. Радость смешалась с ужасом — в нашем мире незамужняя мать становилась изгоем, тенью в обществе, где честь семьи — святое. Но Лэр... К тому времени он внезапно уехал — письмо, короткое и уклончивое, пришло на следующий день: «Важное дело требует моего присутствия в столице, фея. Жди, вернусь скоро». Мне даже не представилось шанса сообщить ему; гонец ускакал до рассвета, а я осталась с этой тайной, что росла внутри, как запретный плод.
Время шло неумолимо, дни сливались в недели, а мое положение становилось все заметнее. Живот округлился, движения потеряли легкость, и скрывать правду становилось все труднее. К счастью, верная Анже — моя преданная служанка, с лицом, изборожденным морщинками заботы, и руками, быстрыми, как у ласточки, — взяла на себя бремя обмана. Она с трудом, но мастерски придумывала оправдания моему состоянию: то «простуда из леса не отпускает, миледи бледнеет от жара», то «усталость от скорби по молодому господину Этти — сердце не выдерживает». Когда самочувствие ухудшалось — тошнота накатывала волной или ноги отказывались держать — Анже уводила меня в покои, шепча утешения и заваривая травяные отвары.
- Держитесь, барышня, — говорила она, поправляя подушки. — Господь видит вашу муку, и Он не оставит.
Ее преданность была спасением, но я видела, как тени усталости ложатся на ее глаза — она несла мою тайну, как крест.
С каждым днем я приближалась к неминуемой развязке: роды были близко, а с ними — разоблачение, позор, что мог разрушить семью. Благо, родители, погруженные в траур по Этти, стремились отдалиться от светской жизни. Мать проводила дни в саду, среди увядших роз, что напоминали ей о сыне; отец заперся в библиотеке, перебирая старые книги, словно ища в них ответы на утрату. Они редко виделись с соседями, а уж о балах и приемах и речи не было — это укрывало меня от любопытных глаз, давая хрупкую передышку. Но я знала: моя тайна не вечна. Она таяла, как снег под весенним солнцем.
В один из дней отец был вынужден покинуть поместье — срочное дело в столице, связанное с королевским двором, потребовало его присутствия. Он уехал на рассвете, с тяжелым чемоданом и свитой, обещая вернуться через месяц. Эти недели без него прошли в напряжении: Анже и я считали дни, молясь, чтобы роды не начались слишком рано. Когда отец наконец вернулся — усталый, с седой прядью в волосах, что появилась за время отсутствия, — он привез известие, которое стало крахом моего так тщательно оберегаемого мирка. Того мира украденных мгновений счастья, где Лэр был моим рыцарем, а ребенок — нашим секретом. Но эта новость, как ни странно, в дальнейшем привела к встрече, что стала моим неожиданным спасением — поворотом судьбы, которого я не могла предвидеть.
С тех пор, как погиб Этти — в той проклятой дуэли, что отняла у нас свет нашей семьи, — мы всегда старались держаться вместе. Обеды и ужины стали ритуалом: за длинным дубовым столом в зале, освещенном свечами, мы собирались, чтобы хоть на миг забыть о пустоте. Так было и в этот раз. За окнами завывал зимний ветер, хлопья снега бились о стекла, а в камине потрескивал огонь, отбрасывая теплые блики на фамильные портреты. Мы обедали — простая еда: суп из дичи, хлеб с сыром, — когда отец, откинувшись на спинку стула, начал пересказывать новости столицы. Его голос, обычно ровный, оживился, словно он делился чем-то курьезным.