- Между прочим, мои прелестные леди, — произнес он, наливая себе вина, — пару месяцев назад было объявлено о помолвке нашего доброго друга лорда Эрсы и милой леди Лиары. Ах, Тэа, милая моя доченька, помнишь, как ты все время его боялась в детстве?
Мир замер. Я побледнела, словно кровь отлила от лица, и застыла с вилкой в руке — серебряные зубцы блеснули в свете свечей. Вилка дрожала, но я не чувствовала этого; взгляд приковался к ней, как к якорю в буре. Воздух стал густым, удушливым, и на миг показалось, что дыхание остановилось — сердце стучало в ушах, как барабан. Помолвка? С Лиарой? С той самой безмозглой красавицей, о которой Лэр смеялся в стоге сена? Ложь? Предательство? Ребенок внутри шевельнулся, словно в ответ на мою боль, и мир сузился до этой вилки — глупого символа нормальной жизни, что рушилась.
- Что такое, милая? — матушка обеспокоенно повернулась ко мне, ее рука потянулась через стол, но я не видела ее. Мысли вихрились: обещания Лэра, его поцелуи, ребенок... Всё — иллюзия? Я продолжала бессмысленно разглядывать чертову вилку, пытаясь осознать услышанное, но слова отца эхом отдавались в голове, разрывая душу на части. Предательство жгло, как яд, и слезы жгли глаза.
И только потом, словно сквозь некую пелену — туман шока и боли, — я услышала звук падения. Вилка выскользнула из ослабевших пальцев, звякнув о фарфоровую тарелку, и покатилась по столу, и с громким стуком упав на пол. Но это был не конец — комната закружилась, и я почувствовала, как тело ослабевает, проваливаясь в темноту. Обморок накрыл меня, милосердно унося от реальности, что только что разбилась вдребезги.
— Разумеется, леди Райэна, — раздался добродушный, но твердый голос, проникая сквозь туман моего полусна и заставляя поморщиться от пульсирующей боли в висках, словно кто-то бил в них молотом. — Уж очень хрупкие нервы у молодых девушек в нынешнее время. Без сомнения, все это влияние вашей семейной трагедии — потеря сына, скорбь, что не отпускает. Но я вижу, моя драгоценная пациентка решила все-таки вернуться из мира грез. Леди Райэна, мне необходимо побеседовать с леди Тэаринной наедине. Позже я обязательно сообщу о своих рекомендациях по ее лечению — обещаю, они будут осмотрительными и эффективными.
Матушка — леди Райэна, с лицом, изборожденным морщинками беспокойства и усталости от бессонных ночей, — бросила на меня последний встревоженный взгляд. Ее глаза, цвета выцветших осенних листьев, были полны материнской тревоги: "Держись, милая", — казалось, шептали они. Она кивнула доктору, но не смогла уйти просто так — вцепилась в руку Анже, нашей верной нянюшке, словно ища опору в ее крепкой хватке. Анже, с ее внимательными глазами, что видели слишком многое, покорно последовала за хозяйкой, бросив мне ободряющий взгляд. Дверь тихо скрипнула, закрываясь за ними, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на каминной полке и моим прерывистым дыханием.
Я все же собрала силы, чтобы привстать, чтобы продолжить рассказ — тело отзывалось слабостью, как после долгого плавания в бурном море, — но Мэйр, мой верный спутник в этом аду, тут же оказался рядом. Его руки — сильные, но осторожные, мягко поправили подушки за моей спиной, помогая сесть удобнее. Он подоткнул одеяло, чтобы мне не было холодно, и лишь тогда отступил, садясь на край кровати. В его глазах, темных, как ночной лес, плескалась смесь вины и нежности, я вдруг осознала, что он всегда был таким: опорой, когда мир рушился.
- Ты знаешь, Мэйр, — прошептала я, голос мой был хриплым, как осенние листья под ногами, — а я ведь рассказала все ему. Этому доктору. И о смерти брата... О том, как я проклинала себя за то, что оставила Этти одного в ту ночь дожидаться Арианы у старого фонтана. Как бежала к нему слишком медленно, спотыкаясь о корни на дорожке, но все равно опоздала — его тело уже холодело в луже собственной крови. И о том, как ненавижу себя за эту слабость, за то, что не смогла защитить его.
- И... — я сглотнула ком в горле, чувствуя, как воспоминания жгут душу, — о том, как отдалась так безумно и безрассудно нашему общему врагу. Сбегая от терзающих воспоминаний, от боли, что разъедала меня изнутри, я нашла утешение в его объятиях — иллюзорное, ядовитое. И о том, что хранила в себе маленькую жизнь... Ребенка, рожденного от предательства, но, все же, частичку меня.