- Вы спасаете меня, Айро? — наконец подняла я голову, утирая слезы смеха и боли, и внимательно посмотрела на него. Мои глаза, наверное, казались ему бездонными колодцами отчаяния и надежды.
- Мы с вами, моя леди, когда-то не успели спасти близких... — ответил он вдруг серьезно, с необыкновенной нежностью в голосе, что заставила мое сердце сжаться. Его взгляд, теплый и глубокий, как осенний лес, встретил мой. — Я полагаю, теперь мы можем успеть? Успеть сохранить то, что еще можно спасти — вашу жизнь, жизнь ребенка, нашу общую веру в добро после ада.
- Да, — кивнула я, продолжая целовать его руки, чувствуя под губами соленый привкус его кожи. — Теперь мы успеем. Теперь мы все успеем — вырвемся из теней прошлого, создадим свой мир, где боль не правит.
Слова вырвались сами, как обещание, и в тот миг я поверила в них всей душой. Айро лишь улыбнулся — тихо, без слов, и поднял меня, помогая встать. Этот жест стал началом — хрупким, но твердым, как первый лед на реке весной.
В письме родителям я сообщила о нашем решении: скромная церемония только для самых близких, в той самой горной деревушке, где я «лечилась» водами источников. «Это место исцелило мою душу, — писала я дрожащей рукой, — и там же, под сенью гор, я хочу начать новую жизнь с ир-контом ноэ Лиэрт». Матушка с отцом не возражали — их ответ пришел быстро, полный облегчения и осторожной радости. Они справедливо рассудили, что при моей «болезни» — этой вымышленной нервной возбудимости, что скрывала правду, — выбор супруга вроде Айро был наилучшим выходом. Он слыл человеком с безупречной репутацией: ученый-медик, скромный аристократ с титулом ир-конта, чьи земли простирались в далеких провинциях, вдали от интриг столицы. Наш родовой титул, богатства и поместья отец намеревался передать старшему сыну — нашему будущему наследнику, — тем самым продолжая линию ар-контов ноэ Лиссэ. «Мы рады за тебя, дочь, — писала матушка. — Пусть это будет твоим спасением».
Прохладная горная погода милостиво помогала нам: морозный ветер нес свежесть альпийских лугов, а небо сияло лазурью, словно благословляя союз. На церемонию меня облачили в платье из плотной шерстяной ткани — темное, с высоким воротом и длинными рукавами, что удачно скрыло округлившийся живот от посторонних глаз. Анже, с ее ловкими руками, сшила его сама: скромное, но элегантное, с вышивкой в виде горных цветов по подолу. Местный пастырь — седой старец с лицом, изборожденным временем, — провел обряд в крошечной часовне на краю деревни, где эхо молитв сливалось с шелестом сосен. Только мы четверо: я и Айро, Анже как свидетельница, и пастырь. Кольца — простые серебряные ободки, выкованные в кузнице деревни, — скользнули на пальцы, как печать судьбы. «В радости и горе, в здоровье и болезни», — произнес пастырь, и я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Это был не праздник любви в ее романтическом смысле, но начало спасения — крепкого, как скала.
Разумеется, после скромной церемонии молодые супруги незамедлительно отправились в дальнее поместье Айро, затерянное в зеленых долинах провинции, где холмы перекатывались волнами, а реки шептали древние тайны. Путешествие заняло дни — экипаж скрипел по ухабистым дорогам, но с каждым милем я чувствовала, как напряжение отпускает. Поместье оказалось уютным: каменные стены, увитые плющом, сад с яблонями и оранжерея, где Айро выращивал целебные травы. Здесь, в тишине и покое семейной жизни, мы могли спрятаться от мира, залечивать раны души и тела.
Айро относился ко мне с необычайной нежностью и уважением — не как к хрупкой опороченной девушке из прошлого, а как к равной, партнерше в этой тихой битве за счастье. Он просиживал ночи у моей постели, меняя целебные компрессы и шепча истории из своей жизни; кормил меня фруктами из сада, держа за руку, и учил различать травы — «каждая имеет свою силу, как и мы». Наша с малышом жизнь стала необыкновенно счастливой: первые шевеления ребенка в чреве он ощущал с трепетом, гладя мой живот и обещая: «Он будет сильным, как эти горы». Роды прошли в поместье, под присмотром верной Анже и самого Айро — без лишних глаз, в тепле очага и аромате лаванды. Мальчик закричал громко, как будто заявляя о своем праве на жизнь, и мы назвали его Мануэль — в честь дяди Айро, символизируя преемственность.