За время проживания в поместье я и познакомилась с Ясом — человеком, чья дружба с Айро стала для нас еще одной опорой. Когда-то Яс служил военным доктором при армии Его Величества: на полях сражений он штопал раны солдат, спасая жизни под свистом стрел и грохотом пушек. После отставки — израненный не только телом, но и душой, — он поселился в столице, где на одном из научных празднеств, посвященных медицине, встретил моего супруга. Двое медиков сразу нашли общий язык: обсуждали травы, анатомию, этику целительства за кубками вина до глубокой ночи. Вскоре Яс, устав от городской суеты и интриг, переехал в наше поместье — сначала как гость, а потом как постоянный житель. Он стал частью семьи: лечил местных крестьян, учил меня основам хирургии и, в тихие вечера у камина, делился историями о войне, что оставили шрамы на сердце. Его присутствие добавляло тепла — Яс был тем, кто мог выслушать без осуждения, понять без слов.
Мы скрывали рождение малыша от общества еще несколько месяцев, выжидая определенный период, чтобы не допустить досужих сплетен и слухов о «преждевременном» появлении ребенка на свет. Айро мастерски распространял вести о «путешествиях по делам» и «лечении в уединении», а Анже шила крошечные одежды, пряча их от любопытных глаз слуг. Лишь через год, когда Мануэль окреп — с румяными щечками и глазами, цвета весеннего неба, — мы решились на визит к моим родителям. Экипаж, нагруженный подарками и надеждами, покатил по дорогам, и в родовом поместье нас встретили слезы радости: матушка прижала внука к груди, шепча молитвы, а отец, с гордостью в глазах, объявил Мануэля будущим ар-контом ноэ Лиссэ — ир-контом Мануэлем ноэ Лиэрт. Тот день стал праздником: смех, пироги с яблоками, рассказы о «чуде исцеления»". Родители приняли ребенка как своего, не задавая вопросов, — их любовь была сильнее любых тайн.
И эти несколько лет, что я провела с моим малышом и Айро, были самыми прекрасными в моей жизни... Дни текли в ритме простоты: прогулки по саду, где Мануэль учился первым шагам, держась за руки отца; вечера у очага, где Айро читал нам древние сказки; ночи, полные тихой близости, где прошлое отступало перед настоящим. Я расцветала — шрамы на душе затягивались, как раны под его заботливыми руками, и мир казался добрым, почти волшебным.
- Но только тогда я и не подозревала, что самый страшный кошмар в моей жизни еще даже и не начинался, — прошептала я, голос сорвался на хрип, и с силой швырнула кружку с настоем в стену. Фарфор разлетелся на мелкие осколки, как моя хрупкая иллюзия счастья, разбрасывая брызги по ковру и полкам.
Зарыдав — не тихо, а с яростью, что копилась годами, — я почти зарычала от боли: - Ты даже не представляешь, насколько я «его» ненавижу! Эту тварь! За все, что он отнял... За новую тьму, что накрыла нас всех!
Мэйр попытался подойти — его рука потянулась ко мне, полная заботы, — но я остановила его резким жестом, выставив ладонь, как щит.
- Стой! — выкрикнула я, задыхаясь от рыданий. — Дай рассказать... У меня не будет другой возможности. А ты должен знать... Всё, до конца. Чтобы понять, почему эта ненависть — мой огонь, мой щит.
Он молча кивнул, его глаза потемнели от предчувствия, и сел на край моей постели, сжимая кулаки на коленях.
- В тот год зимой мы отправились навестить моих родителей. В честь празднования дня рождения отца — скромного, но теплого торжества, где собирались старые друзья и родственники, - продолжила я. - Веселье... То, что должно было стать радостью, закончилось кошмаром...
Я закрыла глаза, и воспоминания нахлынули, как снежная лавина: морозный воздух, скрип снега под полозьями кареты, тепло объятий Айро. Мы ехали через заснеженные поля, где мир казался сказкой — белой, чистой. Айро заботливо подоткнул одеяло, что укрывало нас с малышом всю дорогу, и прошептал, нежно обнимая:
- Маленькое солнышко, мы приехали. Просыпайся, Тэа. Дом ждет.
Я с неохотой открыла глаза, зевнула и поправила крошечную шапочку Мануэля, чьи кудряшки выбились из-под меха. Положив голову на плечо мужа, я пробормотала сонно:
- Так не хочу просыпаться. Ещё чуть-чуть...
Карета дернулась и остановилась у ворот поместья — знакомого, родного, с башнями, что возвышались над сугробами, как стражи. Айро улыбнулся — той улыбкой, что всегда таяла в душе, — открыл дверцу и вышел первым. Внутрь ворвался свежий морозный воздух, пропитанный запахом снега и дыма из труб. Малыш забавно сморщил носик, чихнул и что-то пролопотал в полусне, прежде чем уснуть снова. Муж осторожно взял Мануэля на руки, прижимая к груди, а слуга подал мне руку, помогая спуститься по ступенькам — ноги онемели от тряски дороги.