- Продолжай, Тэа, — прошептал он мягко, но настойчиво. — Продолжай... Я здесь. Расскажи всё, чтобы тени прошлого не жрали тебя изнутри.
Я кивнула, вытирая кровь с ладони краем простыни, и заставила голос звучать ровнее, хотя слова царапали горло, как осколки стекла.
- А потом... Потом был лучший бал в моей жизни, — прошептала я, и в голосе мелькнула тень той давно утерянной радости. — Я думала, вот она — моя новая жизнь... Настоящая жизнь после всего этого кошмара... После боли, предательства, утраты. Но, боже, как я ошибалась... Ошибалась так слепо, что сама себя обманывала.
Воспоминания унесли мой рассказ обратно — в тот зимний вечер, когда поместье родителей сияло, как звезда в ночи. Зал был расцвечен сотнями огней: хрустальные люстры переливались радугой, отражая пламя свечей, а стены украшены гирляндами из вечнозеленых ветвей и алых лент, что шептали о празднике и надежде. Воздух был густым от ароматов: сладкого вина, пряных пирогов, духов дам, смешанных с морозным дыханием, что просачивалось сквозь приоткрытые двери. Прекрасная музыка лилась, словно мед с небес — скрипки пели о любви, флейты танцевали в вихре вальса, и пары кружились в этом калейдоскопе шелков, атласа и улыбок. Гостей было столько, что лица сливались в бесконечный вихрь: старые лорды с седеющими бакенбардами, дамы в пышных платьях, юные кавалеры с букетами в руках. Шум, смех, шелест юбок — всё это кружило голову, и я, чувствуя, как воздух становится слишком густым, вышла на балкон, чтобы подышать холодом и хоть немного прийти в себя.
Балкон был узким, обнесенным каменной балюстрадой, где снег лежал пушистым покрывалом. Я оперлась на перила, прижимая к пылающим щекам горсть снега — холод обжег кожу, но это было спасением от жара зала, от вихря эмоций. Всё казалось таким нереальным: словно я снова на том памятном балу из детства, где Этти, мой неугомонный братец, вот-вот вынырнет из толпы с очередной шалостью — то срезав подол чьего-то платья, то подсыпав перца в вино строгого дядюшки. Я улыбнулась сквозь слезы, успокаивая себя: «Ты давно не ребенок, Тэа. Этти... Этти теперь лишь воспоминание, спрятано в холодной земле на фамильном кладбище, под скромным камнем с его именем». Но это странное чувство не отпускало: абсолютное счастье, что переполняло грудь, сменялось ледяным ужасом — внезапным, как порыв ветра. Словно тень прошлого шептала: «Это слишком хорошо, чтобы быть правдой». Только зимний холод скрадывал это ощущение, притуплял, как иней на стекле.
Я закрыла глаза, прислушалась к мелодии, что доносилась из зала — нежной, как колыбельная. Передо мной возникли образы: Маню, нашедший в родительском доме новую радость, Айро с его тихой улыбкой, отец, рассказывающий байки у камина, матушка, гладящая мою руку. Эта атмосфера бесконечного счастья — словно тогда, в первые месяцы после свадьбы, — но чище, полнее. Только «его» нет, внезапно осознала я, и страха нет. Зла нет. Только любовь, что обволакивает, как теплый плащ, и бесконечное счастье, что кажется вечным.
Я, кажется, перетанцевала все танцы на этом балу — сначала с Айро, чьи руки вели уверенно, но нежно, шепча на ухо комплименты; потом с отцом, который кружил меня, как в детстве, с гордостью в глазах. Мне было так безумно легко, так хорошо — впервые за годы тело не сковывали цепи прошлого, а душа пела в унисон с музыкой. Ведь я, наконец, осознала: вернулась домой. Только здесь, в объятиях семьи, с моим сыном и Айро, я буду счастлива и спокойна. Этот дом — моя крепость, что защитит от любого зла, от любой беды, что может подстерегать в мире за его стенами.
Но как же я ошибалась... Те воспоминания — светлые, теплые — никогда не исчезнут, не скроются в холодной земле фамильного кладбища. Они будут течь в моей крови, заставляя ее пылать, причиняя невыносимую боль при каждом вдохе. А те другие воспоминания... О них — об адском пламени, что не спрячешь, не притупишь, — они жгли изнутри, как незажившие раны, и ничей холод не мог их погасить.
- Что было дальше? — Из этих теней меня вырвал тихий голос Мэйра, полный тревоги. Его рука все еще лежала на моем плече, как якорь в реальность.
- Дальше... Был её голос, — безумно улыбнулась я, кривая гримаса исказила губы. — Её... Лиары... — Я протянула к нему руки, обезображенные шрамами — красными, неровными линиями, что вились, как следы когтей, — потом прикоснулась кончиками пальцев к шрамам на лице, чувствуя их рельеф под подушечками. — Дальше был «его» приказ... Дальше... Взошло на кровавую сцену само адское пламя...