Я продолжила рассказ, слова падали тяжелыми камнями, но я не могла остановиться — иначе воспоминания поглотят меня целиком.
До нашего счастливого маленького мира доходили лишь эхо слухов: где-то в далеких провинциях бушевал бунт, Правитель и его верные благородные милорды усмиряли мятежников железной рукой. «Ничего страшного, это далеко от нас», — шептали мы друг другу с Айро за ужином, пока Маню играл у наших ног. Эти провинции были так далеко — за горами, за реками, — что казались сказкой для простых смертных. Что может нарушить нашу тихую сельскую жизнь в глуши? Семья, сад, вечера у камина — наш щит от хаоса мира.
И только потом внезапно принесли весть: правитель погиб в одном из сражений — пуля или клинок, детали тонули в шепотках гонцов. Наследник престола был указан, но найти благородного принца не могли — он исчез, как дым. Бунт приближался, волна ярости катилась к сердцу королевства. Но разве могут помешать такому счастью, как наше, какие-то странные вымыслы? Мы пожимали плечами, обнимали Маню крепче и продолжали жить — в иллюзии безопасности, что рушилась незаметно.
- Это произошло внезапно, — отгоняя проклятые воспоминания тряской головы, прошептала я, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. — К нам явилось адское пламя, чтобы собрать свою кровавую дань. Оно не предупредило, не постучалось — ворвалось ночью, с факелами и криками, пожирая всё на пути.
- Оно забрало всех... Маню... Айро... Матушку и отца, — голос мой сорвался, и я провела кончиками пальцев по шрамам на лице, чувствуя их жар под кожей. — Оно всегда забирает тех, кого ты любишь больше жизни. А те, кто остаются... Мы можем лишь чувствовать следы его пылающих слёз — эти шрамы, эту пустоту в душе, — в обмен на тех, кого оно отняло. За каждый миг счастья — вечную боль.
- Что было дальше? — снова проник в воспоминания голос Мэйра, тихий, но требовательный. Он не отводил глаз, полных боли за меня.
- Безумие, — криво усмехнулась я, слезы скатились по щекам. — Я хотела вернуться в мое безумие о счастливой семье... В тот мираж, что разбили в пыль. А дальше... Дальше я очнулась на ледяной земле — тело ломило от холода и боли, ветер хлестал по лицу, а вокруг пахло гарью и смертью. Поцелуи адского пламени оставили следы своих слёз на моем лице — жгучие, неровные шрамы, что жгли даже во сне.
- По приказу гран-лорда-командующего Эрсы. Все мятежники должны быть казнены, — услышала я её голос... Её... Лиары, холодный, как сталь, полный торжества. Эти слова эхом отозвались в голове, прежде чем небытие забрало меня в первый раз — в черную пропасть, где даже боль затихала.
Это были последние слова перед тем, как небытие забрало меня в первый раз — черная бездна, милосердная, но недолгая.
Дальше я ползла к остывающим углям — всему, что осталось от моего дома. Пепел скрипел под ладонями, обжигая, но боль была ничем по сравнению с пустотой в душе. Неведомым чутьем — материнским, звериным — я нашла их всех: Мануэля, чье крошечное тельце сморщилось в углу; Айро, с рукой, все еще сжатой в кулак, словно в последней защите; матушку и отца, переплетенных в объятиях, как в те вечера у камина. Каждую их «часть» — обожженную, разорванную — в полыхающих углях и пепле.
Дальше я помню каждую косточку в мерзлой кладбищенской земле — каждую могилу, что вырыла в эту проклятую ночь, руками, в крови и грязи. Нож из лагеря, лопата от отца — чем копала, тем и хоронила. Снег падал, укрывая могилы, но я не чувствовала холода — только ярость, что жгла ярче огня.
Дальше я помню всё. Как внезапно загорелся наш дом — факелы полетели в окна, солома вспыхнула, как порох. Пламя было везде — ревело, пожирало балки, лизало стены, как голодный зверь. Я задыхалась от нестерпимого дыма и жара, бегу к комнате Маню — ноги подкашивались, платье загорелось на подоле. Боль от выстрела пронзила меня, когда я пыталась укрыться с сыном на балконе — боль вспыхнула в боку, как молния, и я упала. Мы падали вниз, в снег и камни; Маню от удара отбросило к дому, его крик разорвал ночь. Я видела, как все рушится — крыша обвалилась, огонь взвился столбом. Крик моего ребенка в том пламени... Крик, что пожирало его, как жертву. Я тянула руки к Маню, но тело не слушалось — ноги придавило обломком, боль ослепила. Я проваливалась в спасительную черную бездну, но крик возвращал: «Мама!» Беспомощность — вот что убивало больнее. Я не смогла умереть вместе с сыном. Я помню всё — каждую искру, каждый вздох.