Он печально вздохнул, опустив руку и отступив на шаг — в полумраке палатки его силуэт казался выше, чем был, а плечи — сгорбленными под бременем нашей общей судьбы. За полотном палатки шептал ветер, неся ароматы опавших листьев и далёкого дыма костров, — поздняя осень напоминала о скорой зиме, как жизнь о неизбежном конце.
- Ты как одержимая, Тэа, — прошептал он, и в его словах сквозила не упрёк, а боль — та, что грызёт изнутри, когда видишь друга на краю пропасти. — С тех пор, как ты узнала, что «он» жив... Это жрёт тебя заживо. Когда ты остановишься?
- И что с того? — я зло скрипнула зубами, чувствуя, как ярость вскипает в груди, как кипяток в котле. — У меня более, чем веские причины для такой «одержимости». Причины, что жгут душу, как клеймо на коже. Без них я бы давно сломалась, Мейр. Они — мой огонь, мой щит.
Он осторожно развернул меня к себе, держа за плечи — прикосновение было твёрдым, но не грубым, как у старшего брата, что пытается удержать сестру от бури. Посмотрел мне в глаза: его взгляд, серый, как осеннее небо, пронизывал до дна, ища трещины в моей броне. В этот миг палатка сузилась до нас двоих — остальной мир отступил, оставив лишь эхо наших дыханий и далёкий крик вороны за полотном.
- И что за причины? — спросил он тихо, но настойчиво. — Расскажи, Тэа. Мы в одной лодке — почему ты несёшь этот груз одна? Может, вместе полегче станет?
- Меньше знаешь, лучше спишь и дольше живешь, — отрезала я, стряхивая его руки с моих плечей — движение вышло слишком резким, и пробитое вчерашним выстрелом плечо отозвалось вспышкой боли, острой, как удар хлыста. Я зашипела сквозь стиснутые зубы, хватаясь за рану, где под повязкой всё ещё сочился жар, и на миг мир потемнел от боли. — Не лезь в мою душу, Мейр. Очень страшно станет — тебе, да и мне. Это моя тьма, мой яд. Оставь её там, где она есть.
- Прости... — вздохнул он, отступая и опустив руки, словно сдаваясь перед стеной, что я возвела вокруг сердца. В его глазах мелькнула вина — та, что всегда приходит, когда слова ранят глубже кинжала.
- Переживу, — буркнула я, выпрямляясь и морщась. — Хуже бывало...
Он кивнул, и на миг между нами повисла тишина — тяжёлая, как туман над болотом, — прерываемая лишь шорохом ветра снаружи.
- Я помогу тебе одеться? — предложил он наконец, голос его смягчился, предлагая мост через пропасть. — Не упрямься, Тэа. Ты ранена, а зима на носу.
- Хорошо... — сдалась я, понимая, что спорить бессмысленно. Его помощь — не слабость, а связь, что держит нас вместе в этом безумии.
Пару минут спустя, когда грубая рубаха и плащ уже скрывали повязку, а кинжал был на поясе, я одёрнула полог палатки и вышла наружу. Порыв ледяного ветра хлестнул по лицу — острый, как лезвие, — на секунду сбив дыхание и заставив зажмуриться. Морозный воздух поздней осени нёс запахи гнилой листвы, дыма и далёких гор — букет, что бодрил лучше любого зелья. Я сделала глубокий вдох, восстановив дыхание, и почувствовала, как лёгкие наполняются свежестью: мир просыпался, солнце пробивалось сквозь тучи, обещая хрупкий, но чистый день.
- Хороший день будет, — прошептала я, наслаждаясь этим морозным дыханием природы, что смывало остатки ночных теней.
- Хороший для поздней осени, — раздался за спиной голос Мейра — он вышел следом, кутаясь в свой плащ, и в его тоне сквозила ирония, маскирующая тревогу. — Но не для твоих безумств, Тэа.
- Я в город... одна, — отрезала я, рывком запрыгивая в седло — движение вышло неловким, плечо взорвалось новой болью, заставив стиснуть зубы и закусить губу. Лошадь фыркнула подо мной, чувствуя напряжение, а поводья в руках показались мокрыми от пота. — Мейр, без сопровождения. Так надо. Доверься мне на этот раз.
Он шагнул ближе, лицо его омрачилось, брови сдвинулись в упрямую складку.
- Одна? В город? Тэа, это безумие. После вчерашнего...
- Без споров, — прервала я, поворачивая лошадь. — Я вернусь к вечеру. Или раньше.
Отъезжая, я краем уха услышала, как он зло выругался сквозь зубы — тихие, но яростные слова, эхом отозвавшееся в утренней тишине лагеря. Прости, Мейр, но я должна проверить кое-какие слухи — те, что шептали вчера в пыли свалки, под хрипы и стоны. И вряд ли кто-то узнает в этой седой женщине со шрамом на лице давно «почившую» юную леди Тэаринну ноэ Лиссэ. Пепел и годы — лучшие маски: волосы, поседевшие от горя, от зелья Яса, рубцы, что извилинами ползают по коже, плащ нищенки и поза сломленной судьбы. Нет, они не увидят в ней ту прелестную девочку с балов — они увидят лишь тень, блуждающую в поисках... справедливости. Или мести. Ради всего, что отняли.