Полдня верхом по ухабистым лесным тропам — и я, наконец, оказалась у той самой таверны на окраине захолустного городка, где, по слухам, пересекались пути торговцев и беглецов. Лошадь моя, усталая, как я сама, фыркала подо мной, выдыхая пар в морозный воздух поздней осени, что кусал кожу, несмотря на теплый плащ. Я спешилась у конюшни — жалкой лачуги с покосившейся крышей — и кинула медяк мальчишке, чьи глаза загорелись, как угли в кузнице. Он поймал монету ловко, пробормотав «спасибо, бабушка», и увёл кобылу в стойло, где она наконец-то сможет утолить жажду и отдохнуть. А я... Я была просто рада теплу зала, что манило от порога, как обещание забвения.
Дверь скрипнула, пропуская меня в полумрак — густой, пропитанный дымом от очага, ароматами тушёного мяса с луком, кислого вина и той крепкой самогонки, что жжёт горло, как лесной пожар. В полутьме зала меня сразу приняли за уродливую старую тетку: седые пряди, шрамы на лице, извивающиеся, как серебряные вены, и грубая мужская одежда — штаны, старые сапоги, плащ нищенки. Я была даже благодарна этим «украшениям» — тому памятному дню в пламени, когда огонь выжег не только кожу, но и мою прежнюю красоту, сделав меня неузнаваемой тенью. После войны, опустошившей Кардарию, такие, как я, — седые скиталицы в одиночку верхом, — были обыденностью: беглянки, вдовы, просто уставшие от мира. Никто не удивился, никто не пригляделся. Хорошо. Так и надо.
Я села в самом углу зала, у потрёпанной стены, где свет от свечей едва дотягивался, а любопытные взгляды от стойки и столов не могли меня достать. Столик мой был крохотным, заваленным крошками и следами кружек, но здесь я могла слиться с тенями, потягивая дешёвое пиво и выжидая. Время ожидания тянулось медленно, как река в осеннем тумане: проезжие торговцы спорили о ценах, пьяницы бормотали байки о битвах, а трактирщик, толстый и потный, сновал между столами, раздавая простую еду. Я ковыряла ложкой в миске с похлёбкой — пресной, но горячей, — и прислушивалась к обрывкам разговоров, надеясь уловить нужный шепот. Сердце колотилось ровно, но внутри — вихрь: слухи о «нём» вели сюда, но правда могла оказаться иллюзией, как и тогда, в пепле.
Наконец-то двери распахнулись с грохотом — ледяной ветер ворвался в зал, как разъярённый гость, погасив пламя нескольких свечей на подвешенной к потолку люстре. Брызги воска посыпались вниз, свечи зашипели, а в таверне воцарилась пауза — все замерли, морщась от внезапного холода. Ветер принёс свежесть морозного вечера: хруст снежинок, запах хвои из леса, — контраст, что резал, как нож, эту пропахшую невообразимыми запахами простолюдинов обитель: потом, потом, гарью и забвением. И сквозь эту безумную карусель — тяжёлую, удушливую, — до меня донёсся шлейф тонкого аромата: изысканных женских духов, где переплетались ноты розы, мускуса и далёких специй. А следом — пронзительный женский голос, полный надменности и отвращения:
- Милостивый Господь, как я могу останавливаться здесь?! Это... это оскорбление благородной крови!
Из своего закутка я наблюдала незаметно, не поднимая головы, но сердце сжалось в кулак. Вошедшая была почти совершенна: стройная фигура в дорожном платье из тяжёлого бархата, меховая накидка, что ниспадала грациозно, и волосы, собранные в высокую причёску с жемчугами, переливающимися в свете. Лицо — фарфоровое, с алыми губами и глазами цвета сапфира, — но в нём сквозила та же невыносимая надменность, что и раньше. Лиара ноэ Альен. Моя старая неприятельница — со времен балов и интриг, когда она плела свою паутину в тени трона. Я сжала кулак под столом, чувствуя, как ярость распаляет кровь.
- Равновесие достигнуто, — подумала я зло, с горечью в душе. Её появление — знак, что нити судьбы сплетаются заново, и теперь у меня есть шанс потянуть за нужную.
— Лучшую комнату моей госпоже! — презрительно бросил слуга, сопровождавший её — крепкий, в ливрее с гербом Альенов, — золотую монету на стойку. Монета звякнула, отскочив от потрёпанной доски, и трактирщик, почуяв прибыль, заторопился, вытирая руки о фартук. — И побыстрее, не то пожалуемся великим господам!