Неожиданно Лане показалось, что она раздвоилась и видит себя со стороны. Вот сидит на диване женщина с прямой, как палка спиной и смотрит в никуда. А вот она же, только стоит рядом и не знает, как эту женщину расшевелить, вдохнуть в нее жизнь. Наваждение было недолгим и скоро отступило.
«Какой беспорядок», — вдруг четко и ясно пронеслось в голове. — «Надо помыть пол».
И она пошла в ванную, набрала ведро воды, и как ее учила в детстве бабушка, по старинке, начала мыть полы руками, ползая на коленях, старательно отжимая в ведре тряпку, не пропуская ни плинтусов, ни порожков.
Кирюшка бегал рядом и то бросал в воду свои машинки, то тоже тянулся к тряпке, чтобы поучаствовать в уборке. Лана терпеливо его отстраняла рукой, выуживала игрушку и снова принималась за мытье. Со стороны она походила на сумасшедшую. Причем она ясно осознавала, что делает что-то не то, но ничего другого делать не могла.
Полы заблестели, подоконники вытерты от несуществующей пыли. «Надо покормить детей», — следующая мысль как в списке замерцала на задворках сознания. — «Погрею то, что было на обед».
Идея оказалась удачной, дети не возражали, а Лане не нужно было включать голову, чтобы понять, что приготовить, из чего и, самое главное, как?
— Адюша, — ткнул пальчиком по направлению к фотографии Кирилл, болтая ножками в детском стульчике. Лана даже не обернулась. Не думать, не вспоминать, не помнить.
Вот и вечер. Пора спать. Ритуал соблюден. Правда, ванну набирать для сына не стала, не было сил, да и мозг, как компьютер, подсказывал, что можно делать, а чего не стоит.
Она уложила детей. Не разбирая постели, легла на диван и уставилась взглядом в одну точку. Наверное, для нее сейчас было бы спасением уснуть. Но такой льготы ей не положено. Спасибо, что хоть может ходить, что-то делать на автомате, не думать. Особенное спасибо именно за это: пока можно не думать и не вспоминать.
Лана прекрасно осознавала, что эта блокада сознания вот-вот закончится, и тогда всей тяжестью на нее обрушится реальность и раздавит, не оставив даже шанса, как-то выкарабкаться, собраться по кусочкам, возродиться как волшебная птица из сказки. Сейчас это было сродни обезболиванию, шок после которого наступит неизбежность, а следом за ней боль и ужас. Но пока их не было. И Лана была благодарна возможности еще пожить. Потому что совсем скоро глагол жить превратится для нее в глагол как-то существовать. И самое ужасное, что это была очевидность, с которой предстоит столкнуться, возможно, даже через несколько минут. Если повезет, часов.
С того момента, как Лана прочитала сообщение, телефон она больше в руки не брала, он так и продолжал сиротливо оставаться на кухне. А Лана продолжала тихо лежать в комнате, даже не пытаясь принять удобную позу или заползти под одеяло.
«Странно — размышляла она, — почему я считала, что мне было больно, когда я узнала об измене? Оказывается, было не больно. Больно сейчас».
Она смутно чувствовала, что внутри уже начинает шевелиться нечто, что скоро оно развернется в полную силу и захлестнет, взрежет по живому, сдерет с мясом кожу, доберется и искромсает все внутренности. Как приговоренная ждала этого момента, абсолютно не понимая, как это будет происходить. Но это, несомненно, будет.
Она была похожа на человека, который знает о своей казни, но пока не понимает, каким способом будет умерщвлен. Ему предлагают шагнуть в темную комнату, где его уже ждет кровожадный палач. Шагнуть в бездну. И мучить будут долго, с наслаждением, максимально оттягивая момент освобождения.
Это Лана тоже понимала. Она уснула.
Ей снилась бабушка, которая шила ей яркий, красивый сарафан в цветочек, но при этом грозила ножницами, чтобы маленькая Лана не подходила близко и ничего не трогала. Бабушка сидела у комода, на котором лежала кружевная салфетка, и Лане очень хотелось вышить на белоснежной салфетке синюю снежинку. Но бабушка смотрела строго, и Лана боялась. А потом вдруг бабушка стала рассказывать Лане про девочку, которая тоже хотела испортить салфетку, и тогда ее мама отрезала ей ножницами руки. Лане стало еще страшнее, и она окончательно решила для себя, что даже шагу не сделает ни к бабушке, ни к комоду. Так и стояла и смотрела издали. Пока бабушка не стала что-то тихо напевать себе под нос. Пела она все громче и громче, и Лана…проснулась.
Сначала она даже не поняла, где она и что случилось, мелодия звучала в отдалении. Телефон. Лана чуть нахмурилась, пытаясь сообразить, который час, почему она спит в одежде и где играет музыка. В комнате был сумрак. Потихоньку стали всплывать моменты вчерашнего дня и вечера.