Поймав брошенный ей ритуальный нож, Илана спокойно приблизилась к пленнику и коротко взмахнула заострённым куском обсидиана. Коленопреклоненный человек захрипел, забулькал, попытался было встать и неловко упал на спину, разбросав руки в сторону. Вскрытое уверенным движением горло не оставляло ему ни малейшего шанса — кровь выливалась из него частыми сильными толчками, выплескивалась густыми красными волнами, заливая грудь и остатки одежды.
Видящая аккуратно присела рядом с ним и за несколько секунд, всё так же уверенно и умело, не дрогнув ни одним мускулом на лице, вскрыла его грудную клетку. Тонкие девичьи пальцы сомкнулись на бугристом комке сердечной мышцы, пленник снова задёргался, испытывая ужасающую боль и исступлённо хрипя что-то. Илана не по-девичьи сильным движением руки вырвала его сердце и громко запела.
Древние слова забытого языка Атлантов заставили застывших до той поры гончих встрепенуться. Туманные создания нетерпеливо закружились вокруг девушки, по очереди приближались и причащались человеческой плотью с её руки. Заклинание ещё продолжалось, когда Астральные гончие одна за другой улеглись на тело принесённого в жертву и впитались в него. Буквально за несколько минут произошло немыслимое — раны трупа закрылись и затянулись, оставив после себя едва различимые тонкие красные полосы на его белой коже, а сам труп зашевелился и довольно проворно поднялся на ноги. Ритуал почти завершился. Почти.
Илана устало улыбнулась, и вложила недавней жертве в рот последний кусочек её же сердца, заглянула в обесцвеченные глаза и коротко приказала:
— Приведи мне ЕГО!
***
Маска способна пристать настолько сильно, что носящий её забывает о своём истинном лице. А вскоре и теряет его. Теряет себя, становясь кем-то другим. К счастью, Алексею Соколову это не грозило, хотя иногда я всерьёз считал, что мой товарищ способен заиграться в своём неизменном амплуа весельчака и балагура.
— С каких пор ты стал интересоваться моей частной жизнью, Лёша? Или ты решил что длинный нос портит твою физиономию и решил бесплатно его укоротить? Так я не пластический хирург, рубцы останутся на загляденье, в лучших традициях девятнадцатого века!
Староста поперхнулся и неверяще уставился на моё невозмутимое и абсолютно серьёзное лицо. Следовало развивать успех, да и настроение соответствовало.
— Сёстры Мияги — это мои близкие подруги. Я отношусь к ним как к родным сёстрам. И не думаю, что твой ветреный характер способен хоть как-то положительно повлиять на этих девушек. Мне продолжать или ты сам догадаешься о дальнейшем содержании моей речи?
Рыжий оскорблённо насупился, сложил руки на груди и восстал из кресла, в котором выслушивал, наверное, первую за всё время нашего общения, нотацию. Именно что восстал, слегка набычившись и довольно грозно сопя и сверкая глазищами из под вьющейся рыжей чёлки, так и норовящей заслонить ему обзор.
— Чё?
Мой хохот, наверное, слышали даже соседи. Трудно было сдержаться, услышав из уст своего товарища такую незамысловатую, но, безусловно, весьма информативную словесную конструкцию. Лёха смеха не оценил и поступил, как должен был соответственно возрасту, якобы поддавшись вскипевшим в его крови гормонам. Его кулак с звонким шлепком впечатался в подставленную мной ладонь. Сжав его пальцами словно в тисках, я вопросительно посмотрел ему в глаза и спросил:
— Когда ты наиграешься?
— Украшу твою самодовольную рожу фингалом и успокоюсь! — заявил староста, рывком забирая пострадавшую конечность и картинно потряс ладонью. — Ты чего на меня так взъелся из-за этих девчонок?! Тебе жалко что-ли?
— Сначала разберись с хаосом в личной жизни. Потом начни учить японский. Причём рекомендую не только язык, но и этикет. И только тогда, как их названный старший брат, повторяю, только тогда, я, так уж и быть, благосклонно…
Запущенная мне в голову подушка от дивана прервала мой продолжительный спич, а следом на меня, с оглушительным гиканьем, налетел и сам староста. Если учесть, что с душа я вышел в одних штанах и был ещё мокрым, шансов в навязанной борьбе у Лёхи не было никаких. Сбросив его захват, я подтолкнул его правый локоть, перехватил его другой рукой и коротко резко дёрнул. По инерции рыжего развернуло ко мне спиной и следом я провёл классический бросок через себя, отправив друга в полёт, завершившийся на диване. Всё же он был мне дорог как человек и сосед по комнате.