Новый участник схватки, не сбавляя скорости пошел вперед, на ходу поднял вверх огромный блестящий револьвер калибра пятидесятого, не меньше, и открыл прицельный огонь по китайцу. Пули рассекли воздух рубиновыми искрами, впиваясь в цель.
Ветеран отшатнулся, прикрываясь пленкой стихийного щита, тут же подернувшейся частой рябью попаданий, вскинул руки… Пистолет лысого здоровяка окутался кроваво-красной дымкой и выпустил тонкий багровый луч, насквозь прошивший "щит ветра" — грудь китайца взорвалась облаком кровавых капель и он как подкошенный свалился на землю, выставив на всеобщее обозрение торчащие белые ребра и собственные внутренности.
— Ах ты…андон!!! — резюмировал лысый, разочарованно останавливаясь над упавшим и разряжая последнюю в барабане пулю в пульсирующее в такт биению сердце. — Слишком легко ты умер, гнида…
— Второй уходит! — крикнула выскочившая из машины женщина лет тридцати на вид и сразу рванувшая к Леону. Тот продолжал стоять на ногах, несмотря на три кровавых пореза, так хорошо заметных на белой ткани рубашки. Его штормило, но японец упрямо держался и буравил взглядом спину пытающегося скрыться врага.
— Эй, ты! Стой, сука!!! — завопил лысый, высвобождая барабан от гильз и орудуя скорозарядкой.
Савва потрясенно покачал головой, понимая что подобной сцены из боевика больше может в жизни и не увидеть. Китаец тем временем почти достиг ближайшего переулка. А поймать китайца в Китайском квартале…
Шаблон затрещал повторно, когда беглеца в последний момент подрезал мотоциклист. Выставленная нога сбила его с ног, а визг тормозов ударил по ушам, дезориентируя и не давая времени на принятие правильного решения.
Развернув мотоцикл чуть ли не на месте, всадник "железного коня" направил на лежащего на земле человека ствол серебристого, украшенного рунической вязью револьвера и выстрелил.
Комок Силы в виде "пушистого" бело-синего свечения ударил китайца в грудь и приковал его к мостовой, превратившись в ледяную кляксу, надёжно вцепившуюся в свою жертву. Савелий ещё раз звучно выматерился. А мотоциклист тряхнул головой, расправил плечи и громогласно возвестил, слезая с мотоцикла, не забывая при этом оглушительно бренчать шпорами на сапогах:
— Работает Опричный Приказ! Вы задержаны за попытку убийства. Именем Императора! Покорись или умри!
Закончив этот короткий спич, опричник присел на корточки и дружелюбно приставил ствол револьвера к носу арестованного.
На такое даже переводчик не нужен.
А Леон вдруг рассмеялся и сказал хлопотавшей вокруг него женщине:
— Я же говорил что у него конь. Ну и что, что он у него "железный"! — после чего повернулся к опричнику и крикнул: — Аскольд, дашь прокатиться?!
Крикнул и потерял сознание, предоставив Савелию одному отвечать на все вопросы заинтересованных лиц. А вопросов было…
***
— Грань невозможного определяется только воображением. Отодвигая её каждый раз чуть дальше, человек постигает то, что принято называть процессом самосовершенствования. Нет непреодолимых препятствий, есть только время, необходимое для достижения необходимого для этого состояния. Движимый этим постулатом человек способен на такие свершения, результатом которых становятся порой изменения глобального масштаба.
Однако всё это не имеет смысла без цели. Именно она определяет конечную точку в пути, подводит итоги и дарует смысл. В поисках настоящей, истинной Цели, что могла бы оправдать любые затраченные усилия и принесенные жертвы, человечество создавало религии и верования, философские идеологии и убеждения, зачастую забывая обо всем остальном. Самосовершенствование становится инструментом, утрачивает духовную направленность, разбивается на направление и перестает быть собой, отбрасывая человека в развитии, делая его путь бессмысленным. — говорил мне когда-то дедушка, отец моего отца, считая что глубина его мудрости доступна для понимания ребенка. Было мне тогда лет двенадцать и единственное, что я сделал — это запомнил содержание его рассуждений, решив что вернуться к ним можно будет позднее.
Больничный потолок радовал глаз безупречной белизной. Ирония судьбы, вернувшая меня в заведение для недужных и раненых меньше чем через сутки, показалась мне какой-то зловещей. Утешало единственное — подслушав врачей, я знал, что утром меня выпустят, так как характер ранений после штопки больше не нёс угрозы моему здоровью. Тем более, что больница на этот раз была не школьной, а частной городской и врачи честно отрабатывали свои деньги, ставя пациентов на ноги максимально быстро, а не увлекались экспериментами. Малодушно притворившись бессознательным, я избежал немедленных нотаций и нравоучений моих опекунов, отложив это несомненное "удовольствие" на день грядущий. Однако это не спасало от внутреннего голоса. И то что он говорил, радовать не могло. Никак не могло.