— Хочешь, видно, найти такое место, где можно жить спокойно, сынок, — сказал он наконец. — Это понятно, да только говорят, что беглецу тесен широкий мир. Ты поступай по своему разумению. Хочешь здесь остаться — оставайся, моя юрта станет твоей, я буду считать тебя своим сыном. А если хочешь искать счастья еще где-нибудь, я тебя не держу. Жене твоей коня дадим. Гора с горой не сходится, а люди всегда могут встретиться. Увидимся — отблагодаришь…
У Эшима от радости испарина выступила на лбу.
— Считайте меня своим сыном…
Старик вдруг заволновался, оживился, посветлел. Вскочил, начал звать жену. Она вошла и остановилась у двери. Старик посмотрел на нее испытующе, как будто еще сомневался, сказать или не сказать, и заговорил с трудом:
— Одному только богу известно, кто позаботится о тебе на старости лет — родной сын или приемный…
Ак-Эрке, повернув к мужу свое белое лицо, слушала внимательно, и видно было, что слова Султанмамыта доставляют ей безграничную радость.
— Ак-Эрке, погляди на желанного нашего единственного сына, которого бог послал нам после сорока лет ожидания…
— Что случилось, батыр мой?
— Ак-Эрке моя, я видел во сне, что на верхушку моей юрты опустился сизый сокол, а теперь мой сон сбылся. Я хочу прижать этого беглеца к своей груди, как сына, что ты на это скажешь, Ак-Эрке?..
Ак-Эрке растерялась и молча смотрела на мужа. Эшим поник. В юрте воцарилась тишина.
— Батыр мой… — начала Ак-Эрке. — Сердца наши бьются в лад, ты знаешь. И знаешь, сколько слез мы пролили из-за того, что нет у нас детей? И вот перед нами тот, кого ты хочешь считать сыном. Но ведь каждому коню — свой табун, каждому мужчине — свой народ. И еще говорят у нас: "Приемыша сноха прогоняет". Что мы скажем на это, батыр мой? Если какой-нибудь непутевый наш сородич назовет твоего сына пришлым бродягой? Разве не будет это больно и мне, и ему? Как же быть, батыр мой?
Старик не отвечал. Айзада стояла у порога и с отчаянием глядела на Эшима. А у Эшима гулко билось сердце. Он вспомнил отца, давно умершего, склонился к Султанмамыту и вдруг припал головой к его груди. Старик обнял Эшима.
— Отец…
Эшим поднял голову. Побледневший Султанмамыт еле слышно твердил:
— Я усыновил тебя, дитя мое, усыновил…
Ак-Эрке плакала:
— Я не родила тебя, но ты станешь мне сыном… Я не кормила тебя грудью, но я беру тебя в сыновья…
Она обнажила правую грудь, заставила Эшима, как велит в таких случаях обряд, прикоснуться губами к соску.
Султанмамыт, прежде чем сообщить сородичам о том, что нашел себе сына и невестку, принес благодарственную жертву. И только после этого созвал людей на той.
— Племя курама! — обратился он к собравшимся, указывая на Эшима. — Бог дал мне сына, я принял его в сердце свое. На том свете бог свидетель, на этом — ты, племя курама. Дорогой мой народ, сын мой — и твой сын. Не считайте его чужаком, примите, как родного…
Султанмамыт и Ак-Эрке прослезились, а люди племени курама дружными возгласами изъявляли свое согласие:
— Да будет так! Счастья твоему сыну, Султанмамыт. Пусть почитает тебя твой сын, пусть служит тебе твоя невестка.
Усыновление совершили по обряду, на Эшима надели новую одежду: сшитые руками Ак-Эрке желтые узорчатые шаровары и ярко-красный камзол. Обули его в нарядные зеленые юфтевые сапоги, дали высокую шапку, отороченную мехом выдры. Так одевались в племени курама. Эшим должен был со всеми по очереди обменяться рукопожатием. Он это сделал, соблюдая старшинство, но чувствовал себя как будто в чем-то виноватым перед всеми этими незнакомыми людьми.
Племя курама приняло к себе статного, широкогрудого, с орлиным взглядом джигита.
Так стал Эшим сыном простого человека Султанмамыта из племени курама. Его прозвали Эр-Эшим, то есть Эшим-богатырь. Когда народ поднялся против хана, он не захотел отсиживаться в укрытии и вместе с другими джигитами, своими новыми сородичами, ушел к Исхаку.
Науман-пансат выслушал переданные ему слова Эшима посмеиваясь, но злоба в нем при этом вспыхнула лютая. Тотчас велел сотнику, которого прозвали "Бесноватым", взять сотню отборных конных сипаев и пятерых проводников-персов.
Сотня выступила в поход. Бесноватый продвигался осторожно. Выслал проводников вперед, в ущелья не углублялся, вел сотню по открытой местности, по гребням горных увалов. Часто останавливался, высылал разведчиков и, только убедившись, что кругом безлюдно, продолжал продвижение. Дважды наткнулись на покинутые стойбища. Обитатели их давно откочевали. Попробовали идти по следам кочевки. Дорога привела к пропасти, через которую был перекинут раньше мост, но повстанцы его уничтожили. Пришлось поворачивать прочь от этого места. Спустившись по склону, попали ко входу в ущелье и вынуждены были свернуть в него; двигаясь по берегу гремящей горной реки, выбрались на поляну. Ту самую, где произошло нападение на разведчиков. Трава и земля во многих местах потемнели от крови. Убитых закопали всех в одной яме… Сипаям стало жутко, они поспешили ускакать подальше от страшной поляны. Скакали долго. Никого… Тихо в горах.