Калназар-парваначи уже не кивал головой. Крепко стиснув зубы, пытался он собраться с мыслями, но страх мешал ему. Везир и сам был кипчак.
— Где эти сорок представителей? — спросил Кудаяр-хан.
— Они здесь, повелитель…
Кудаяр-хан хлопнул в ладоши. Тотчас неслышно отворилась маленькая дверь напротив него, и вошел начальник дворцовой охраны, темнолицый и мрачный, поклонился хану и бросил на Калназара искоса такой взгляд, что тот невольно вздрогнул. Кудаяр-хан быстрыми, короткими шагами метнулся в одну сторону, потом в другую. Остановился.
— Что будет, если уничтожить предводителей сорока родов, а? — спросил он у Калназара.
У того сердце замерло в ужасе.
— Повелитель! — заговорил он умоляюще. — Разве можно вновь раздувать почти погашенный пожар?
Кудаяр перебил:
— Пожар? Не раздувать это значит, а погасить. Это значит залить огонь водой, понятно? Ясно, парваначи? Погасить!
И Калназар сдался:
— Воля ваша, повелитель…
Кудаяр-хан приказал начальнику охраны:
— Схвати сейчас же сорок бунтовщиков. Головы им долой! Пощады никому! Да смотри у меня, я ведь сам пойду пересчитаю! Не хватит одной головы — свою положишь. Я сам ее отрублю, своей рукой. Понял?
Начальник охраны со словами: "Слушаюсь, повелитель!" — попятился к той же двери и исчез.
Кудаяр-хан и Калназар-парваначи больше не говорили друг с другом. Каждый был занят своими мыслями. Хан не мог себе позволить вопрос — правильно ли он поступил? Везир не мог заставить себя одобрить поступок Кудаяра, поддержать его.
— Понапрасну, что ли, я вступил в дружбу с губернатором? — первым заговорил Кудаяр-хан. — Я им покажу! Всем покажу небо с овчинку.
"Тебе самому не раз и не два показывали небо с овчинку", — подумал про себя с издевкой Калназар, но внешне сохранил вид покорный и преданный.
Темноликий начальник охраны в тот же день к вечеру передал послов в руки палачей; головы их он велел сложить в одном месте, а поверх всех лежала голова Шер-датхи.
Посмотреть на эти головы прибыл со своими приближенными Кудаяр-хан. Реденькая белая бородка Шер-датхи была в крови, глаза остались открытыми. Кудаяр-хану стало не по себе от взгляда этих мертвых глаз.
— Шер? спросил он очень тихо, но его услышали, и кто-то из придворных блюдолизов ответил угодливо:
— Он самый, подлец этакий…
Кудаяр-хан молча повернулся и пошел прочь. Следом заспешили придворные, на ходу подбирая длинные полы богатых халатов…
…Абдурахман между тем сидел в юрте да попивал кумыс. Тут же расположились несколько кочевницких биев. Снаружи донесся бешеный топот коня, затем в юрту ввалился один из сотников. Абдурахман поднял брови недоуменно и недовольно:
— Что за спешка такая?..
Но сердце уже было охвачено тревожным предчувствием.
— Бек, — задыхаясь, еле выговорил сотник, — все послы обезглавлены!
Бии всполошились. Пиала выпала из рук Абдурахмана, кумыс пролился. Округлив глаза, Абдурахман крикнул гневно:
— Проклятый бабник, клятвопреступник! Испортил все дело! — и тут же крикнул: — Седлайте коней!
Сотник выбежал.
Загудели карнаи, разбудив горное эхо. Сипаи, которые от безделья разбрелись кто куда, начали собираться к юрте.
Абдурахман и его спутники успели сесть в седла, пока кочевники еще не опомнились, пока не опомнился и сам Исхак. Через три дня, скача без остановок, прибыли они в Коканд.
Со стены у городских ворот трижды выстрелила пушка. Такую честь оказывали обычно победителям, возвращавшимся в столицу. Абдурахман осадил коня.
— Эй! — крикнул он.
Начальник артиллерии показался наверху. Узнав Абдурахмана, отозвался:
— Слушаюсь, господин!
— Эй ты, бестолковый! Чего палишь понапрасну?
— Приказ хана. Он повелел встретить с почетом высокочтимого победителя Абдурахмана-парваначи.
— У твоего хана, видно, тоже ума немного… — буркнул Абдурахман, проезжая в ворота, и усмехнулся сам над собой: — Победитель!
Он ехал и распаленно ругал Кудаяр-хана. Одним безумным словом разрушил он все, что с таким трудом удалось было наладить. Самым скверным, предательским образом обманул он простосердечных людей, всех кочевников-горцев. Бессовестный! И вдруг Абдурахмана словно варом обдало: "Да ведь Кудаяр-хан это сделал нарочно. Умышленно. Чтобы я, не дай бог, не стал в глазах народа нужным человеком…" Абдурахман почувствовал, как от этой догадки у него закружилась голова. "И сунул подачку — титул парваначи. Утешайся, мол!.."
В той самой диванхане, в которой некогда по воле Юсупа-аталыка повешены были на стене чокои Шералы, собралась вся знать. По правилам, принятым при дворе, Абдурахману должно бы войти сюда, предварительно сняв оружие, но он шагнул в двери с пистолетом за поясом, при сабле да еще и плеть волочил за собой по земле. Был на вид мрачен, но поздоровался, как положено. И в ответ на его "ассалам алейкум" поднялись со своих мест все, как один, кроме Кудаяр-хана. На всех лицах написаны были восторг и умиление. Никто не выразил неодобрения тому, что Абдурахман позволил себе переступить порог диванханы с оружием и плетью. Победителю простительно. Абдурахман приблизился к трону и отвесил поклон. Кудаяр-хан встал, подошел к склоненному Абдурахману, взял его под локти и поднял.