— Пришел? — спросил Абиль. Слегка наклонил голову, пожал протянутую руку, жестом указал Мадылу — садись. Тот было присел на корточки, но тотчас вскочил — за курджуном. По одной вынимал вырезанные из орехового дерева чашки, протягивал Каракаш-аим, приговаривая:
— Нынешний год делал их, это самые удачные…
Каракаш-аим брала чашки, осматривала, поворачивая их небрежными и ленивыми движениями белых пальцев.
— О-о, бедняга, да ты стал хорошим резчиком. Хорошо, очень хорошо! — хвалила она.
Ее поддержал Абиль-бий:
— Да, байбиче, наш Мадыл сделал тебе настоящее приношение.
— Что вы, бий, какое там приношение, — поспешил возразить Мадыл. — Мне было стыдно переступать порог моей джене с пустыми руками. Это ведь простые деревяшки.
— Нет, Мадыл мой, ты даришь не деревяшки, а свое мастерство. Ты свою душу вложил в эти, как ты говоришь, деревяшки. Подарок — это подарок. Знак внимания. Таков обычай.
Мадыл промолчал.
Каракаш-аим сполоснула одну из подаренных чашек, наполнила ее кумысом, протянула мужу:
— Отведайте, бий, и да придется подарок ко двору.
Абиль-бий принял чашку, повертел ее на пальцах, как бы любуясь, и сказал:
— Твой отец, а наш брат Кулан, да пребудет над ним милость божья, знаменитым был мастером. Резал из ореха узорчатые чаши, делал из березы удобные седла, прекрасные делал кереге и жерди для юрт. Частица его мастерства перешла и к тебе, мой Мадыл. — Он отхлебнул кумыса и вернул байбиче чашку. — Налей, байбиче, кумыса Мадылу.
Не нравилась Мадылу ласковость Абиля. Она рождала неприязнь. Чтобы отвлечься, он пил и пил крепкий кумыс.
Абиль-бий заговорил снова.
— Расскажи, Мадыл мой, как у вас дела? Что там наш бедный Сарыбай?
— Живем, бий-ага, несем с покорностью долю, отпущенную нам богом…
Абиль-бий почувствовал в словах Мадыла обиду и горечь, принялся увещевать:
— Благодари бога, Мадыл, это несчастье ко благу.
Не на этом, так на том свете будет вознагражден тот, кто терпеливо сносил испытания.
Мадыл упорно смотрел в пол.
— Вы хорошо знаете, бий, что грешили одни, а расплачивались за грехи другие, — сказал он, подняв наконец глаза, в которых горел гнев.
— Ай, бог ты мой! — вмешалась в разговор Каракаш-аим. — Ты имеешь в виду вашу девушку? Ну? И чем же ей плохо? Она попала во дворец. Живет беззаботно.
Мадыл сморщился, про себя посылая дворец и тех, кто им владеет, ко всем чертям. Каракаш-аим явно собиралась добавить к своим словам еще кое-что; Абиль-бий коротким, но выразительным кивком остановил ее и заговорил по-прежнему спокойно и ласково:
— Расплата была тяжкой, что и толковать. Но, Мадыл мой, ведь девушка стала жертвой не за одного меня, а за весь народ. Ты человек разумный, подумай…
Мадыл молчал, насупившись. Значит — не согласен. Абиль-бий крепко сжал рот. Вспомнил Домбу. Суть-то дела в том, что из-за смерти этой собаки весь народ терпел немыслимые притеснения и унижения. А чьих рук дело эта смерть? Кто всему голова? Если истина откроется, да еще в нынешнее тревожное и смутное время, когда народ возбужден и разгневан известием о казни сорока своих послов, нет сомнения, что именно Абиль-бия сочтут причиной всех бедствий. Бий остро и зло глядел на Мадыла: "Проболтался или нет? Во всяком случае, на будущее надо заткнуть ему рот…"
— Встречаетесь ли вы с Тенирберди? И вообще с землепашцами? — спросил он, переводя разговор на другое. — Они-то должны были бы позаботиться о Сары-бае.
— Приходится к ним обращаться иной раз за хлебом, — отвечал Мадыль.
— Верно. И сходи еще к Тенирберди, возьми хлеба. У меня возьми скотину — на убой либо дойную, если молока нужно. Мы сородичи, должны помогать друг другу, делиться.
— Спасибо, бий.
Дальше разговор пошел больше о пустяках. Абиль-бий накормил Мадыла мясом, напоил кумысом. На прощанье вручил ему недоуздок пегой кобылы.
— Я позвал тебя, чтобы узнать, как вам живется. — Ведь сам ты не придешь. Возьми себе эту кобылу, Мадыл. Это мой привет Сарыбаю.
Мадыл не скрывал своей радости, не знал, как благодарить бия. Протянул руку потрепать кобылу по холке, но лошадь шарахнулась от него. Кто-то посоветовал шутя: "Верхом не сможешь на ней уехать, так лучше оставь!"
— Нет уж! — испугался Мадыл. — В поводу пойдет в крайнем случае.
Абиль-бий кинул взгляд на стоящего подле громадину Карачала.
— Помоги Мадылу сесть да проводи его.
Табунщик хотел отогнать от кобылы жеребенка-сосунка, но Абиль-бий не позволил.
— Оставь, пускай бежит за матерью. Я совсем было запамятовал — надо же чем-то отдарить Мадыла за его чашки.