— Эй, люди! — крикнул Атакул, резко, как норовистый конь, вскинув голову. — Чего глядите, будто не узнаете меня? Я батырбаши Атакул. Я, как глупый баран, таскался много лет за самозванным ханом. Я поднял руку на священный престол, опору шариата, поднял руку на законного хана. Но в конце концов я опомнился. Опомнитесь и вы, бросьте обманщика! Это я вам говорю, оставьте его!
Фон Кауфман согласно кивал головою. Кто-то в толпе проворчал: "И чего еще выскочил этот предатель?.." Когда Атакул замолчал, фон Кауфман что-то сказал переводчику, тот — Султанмурату. Важный Султанмурат поднялся и подошел к Болоту. Взял его под руку, поднял, повел поближе к людям, приговаривая:
— Вот, смотрите хорошенько! Вот истинный бек, истинный ханзада…
Толпа разделилась. Кое-кто попятился, кое-кто разглядывал дивану, не выражая ни радости, ни уважения. Из задних рядов продолжали уходить. Никто не обращал внимания на призывы охрипшего Султанмурата. Атакул преградил было дорогу уходящим.
— Ну, седые бороды! Вы куда? Что разбегаетесь, как овцы из загона?
Его брань тоже осталась без ответа. Толпа редела. Султанмурат, волоча под руку вялого и обмякшего Болота, подошел к фон Кауфману. Тот сидел злой, насупившийся, и Султанмурат остановился с видом приниженным и нерешительным — точь-в-точь пес, который нашкодил и ждет побоев от хозяина.
Атакул же все взывал к уходящим. Вот он остановил какого-то человека в длинном черном чапане.
— Куда? Уши у тебя есть?
Тот отвечал вежливо:
— Мы уже слышали, добрый джигит…
— А если слышал, куда идешь?
— Да тут неподалеку, сейчас вернусь, добрый джигит…
Атакул только выругался.
Толмач знал свое — переводил да переводил фон Кауфману все, что слышал…
Фон Кауфман сел в седло. Сдерживая танцующего от нетерпения коня, крикнул во весь голос, с нескрываемым теперь гневом:
— Эй!
Люди, услыхав его окрик, остановились.
— Эй, сарты! Узбеки! — продолжал генерал. — К вам я особо обращаюсь. Опомнитесь! Не верьте зачинщикам смут! Помните, что киргизы, решившись воевать, ничего не могут потерять, не имея никакой оседлости, вы одни, сарты, узбеки, поплатитесь жизнью и имуществом! Опомнитесь!
Толмач перевел речь генерала. Никто не проронил на это ни звука.
— Слышали? — спросил фон Кауфман.
Но и теперь ответа не получил.
В тот же день беком Маргелана назначен был Атакул. А по улицам и кварталам разослан приказ фон Кауфмана:
"Объявить во всех кишлаках и аулах местным властям, что если население, подвластное им, будет участвовать в шайках или помогать каким бы то ни было способом этим шайкам, то кишлак или аул будет разорен, а начальники их подвергнутся заслуженному наказанию".
Бывает время — тиха и покорна горная река, отводи ее воду в любой арык — твоя воля. Но наступит день — и она превращается в бешеного слона, все уничтожающего на своем пути: не пытайся тогда удержать ее, не пытайся ставить ей преграды. Все будет сметено; может случиться и так, что покинет река то русло, по которому текла столетия, и выберет себе новый путь.
Гнев народа против прогнившей насквозь орды, против бездарного хана набирал день ото дня силу, как горная река воду из ледников. И губернатор со всем его могуществом ничего не мог тут поделать.
Фон Кауфман послал спешное донесение военному министру: "Насриддин-хан не сумел или не мог собрать ни воинов, ни денег для борьбы. Беки, им назначенные в Андижане, в Шарихане, в Балыкчи, без денег, без войска, оружия, изгнаны из городов. Народные силы, оружие в руках восставших. Во главе восстания опять стал мулла Исхак Хасан оглы".
Имя Исхака снова стало знаменем единства и освобождения. Все слои населения, в том числе и жители больших городов, отказывались присягать и повиноваться Насриддин-хану. Хан сидел в Коканде с кучкой придворных.
"Необходимо самим взять дело в руки, а для сохранения спокойствия в ханстве противопоставить непокорному, необузданному элементу населения кокандских владений нашу вооруженную силу, которая могла бы во всякое данное время быстро переноситься в среды поселений кипчаков и кара-киргизов и наказывать их за всякую попытку к нарушению общего спокойствия", — снова писал фон Кауфман в отчете военному министру и спрашивал позволения на немедленное вмешательство.
А в селении Ботокара подняли Исхака по старинному обычаю на белом войлоке и объявили ханом.
Исхак придержал поводья светло-серого, как предвечернее облако, аргамака. Постоял, глядя на ворота Андижана. Рядом с ним остановились с одной стороны Бекназар, с другой — Абдылла-бек. Позади — многочисленное войско, впереди — крепость, не чужая, не враждебная, но мрачная, неприветливая.