В дверях появилась молодая женщина. Высокая, с ярким цветом лица. Она была одета в белое шелковое платье, поверх платья — черный шелковый же камзол. Волосы схвачены узкой, шитой золотом повязкой. Две косы, каждая в руку толщиной, спускались ниже колен; серебряные нити, вплетенные в косы, едва не касались пола. На руках у женщины был грудной ребенок.
— Вы звали, мой падишах… — негромко сказала женщина. И умолкла, ожидая слов Насриддина.
— Киргиз-аим…
— Я слушаю, мой падишах…
— Вас привезли сюда как рабыню, насильно. Ваш ум и сердце сделали вас радостью моего дворца, вы стали моей законной женой… — Насриддин-хан сделал паузу и посмотрел испытующе на молодую женщину. Она оставалась спокойной, не поднимала глаз и ждала дальнейшего. Насриддин-хан, покачав головой, продолжал: — Твои родичи выбили почву у меня из-под ног, Киргиз-аим. Исстари роднимся мы с горцами и так же исстари враждуем с ними. Мне ли этого не знать? — с горечью произнес он, припомнив своего прадеда Хаджи-бия, своего деда Шералы, а затем своего отца Кудаяр-хана. — Веди себя разумно и осторожно, Киргиз-аим. Сохрани сына, увези его в горы. Вырастет достойным человеком — пусть узнает, кто он такой. Мир изменчив и непостоянен, и, быть может, настанет время, когда сын сделает тебя счастливой, когда он станет опорой своим дядьям, унаследует путь нашего рода…
— Мой падишах, но ведь мои родичи собираются поднять на белом войлоке человека из своих, не так ли? Если так, зачем им ваш отпрыск…
Насриддин-хан вздрогнул. Там, снаружи, шум стал сильнее и резче. До него ясно доносились чьи-то мольбы и стоны. Почти теряя сознание от страха, хан смотрел на крепкого чернобрового малыша отсутствующим взглядом. Но женщина ждала ответа. И Насриддин-хан еще раз покачал головой:
— Вы мать, Киргиз-аим. Сохраните жизнь своему сыну.
— Да будет ваше слово неизменным, мой падишах, а я постараюсь выполнить это ваше пожелание. Дайте мне развод. Я буду жить самостоятельно. Стану свободной.
Насриддин-хан был удивлен. А женщина ждала его ответа все с тем же твердым, спокойным выражением. И он сказал:
— Хорошо, Киргиз-аим, вы свободны. У меня к вам одна лишь последняя просьба…
Женщина прервала его речь.
— Благодарю вас, мой падишах. Семь поколений его предков были ханами, и что они нашли, чего достигли? Кому принесли пользу? Я дам ему другое имя, я скажу ему, что отцом его был другой человек, не вы, Он не узнает своего истинного происхождения. Своим трудом будет он добывать пропитание.
Насриддин-хан не в силах был возразить. Слова не шли с языка.
Женщина поднесла ребенка на вытянутых руках к Насриддин-хану:
— Если у вас есть другой выход, мой падишах, скажите.
Хорошо, конечно, если останутся живы дети трех его других жен. Но ему хотелось, чтобы и среди горцев жил и рос его потомок. В конце концов, не все ли равно, будет он знать, какого он рода или нет? Ведь иного выхода действительно нет. Насриддин-хан поцеловал ребенка в лоб.
— Прощай. Увидимся в ином мире.
Женщина поклонилась и, прижав к себе сына, ушла, неслышно ступая.
Это была четвертая жена Насриддин-хана, дочь Сарыбая, Кундуз…
— Эшик-ага! Эшик-ага! — взывал между тем Насриддин-хан, но не получал ответа.
Возле дворца, возле самой его ограды, поднялась стрельба. Звенели мечи, стонали раненые. Запах пороха и крови проникал в ханские покои. Насриддин-хан, шепча молитвы, зажал в одной руке меч, в другой — русский пистолет и попятился в угол. Дверь содрогалась.
Вбежал начальник дворцовой стражи.
— Повелитель! Взбунтовавшаяся чернь оттеснена. Была пролита кровь…
— Кровь? Побольше ее! Побольше! — Насриддин неистовствовал. — Никого не оставлять! Ни одного…
В это время неподалеку прогремел выстрел, пуля пролетела сквозь решетку окна, ударилась в стенку и пробила висевший на ней ковер.
— Повелитель, с ними не справиться! — выкрикнул начальник стражи и кинулся прочь.
Наконец явился эшик-ага.
— Погрузили казну? — спросил хан.
— Не дают погрузить, повелитель.
Насриддин-хан застонал, стиснув зубы. И тут снова ворвался начальник стражи.
— Повелитель! Народ открыл городские ворота. Болот-хан…
Насриддин не дал ему договорить.
— Замолчи, подлец! — он взмахнул пистолетом. — Какой он хан? Он бродяга! Вор!
— Осторожнее, повелитель! — смело глядя Насриддину в глаза, отвечал начальник стражи. — На чьей стороне сила и удача, на чьей стороне парод, тот и хан!