Данила дивился. "Не сам это хан, значит. Не привелось, стало быть, увидеть главаря всех бунтовщиков". А переводчик продолжал:
— Данила, друг, этот большой начальник хочет, чтобы ты мусульманином стал…
Данила глаза вытаращил.
— Да, говорит, чтобы ты перешел в мусульманскую веру. Перейдешь, сохранят тебе жизнь, мало того, дадут дом, коня, красивую девушку в жены. Он тебя сыном своим будет считать.
Данила затряс головой. Начальник сразу посуровел, маленькие глазки вспыхнули желтым огнем, как у рассерженного барса.
— Опомнись, Данила, — увещевал толмач. — Зачем погибать понапрасну? Подумай. И отвечай подумавши.
— А чего мне думать-то? — отвечал Данила дерзко. — В какую веру мать меня окрестила, в той и помру.
Толмач:
— А не лучше ли жить в мусульманской вере, чем помереть в той, в которую тебя мать окрестила! А дом, а конь, а красивая девушка?
— Себе их возьми! — оборвал его Данила.
Переводчик умолк. Вельможа о чем-то его спросил. Тот отвечал одним только словом. Не соглашается, мол. Вельможа вскочил, крикнул громко. Прибежал одетый в красное сарбаз, поклонился, руки прижал к груди. Начальник бросил ему два-три слова. Тот выбежал прочь.
— Зря ты, Данила, — покачал головой толмач. — Зря. Что тебе в вере твоей? А жизнь сохранить…
— Вот ты ее и сохраняй. Миру опорой станешь!
Вельможа отдал приказ. Данилу подхватили два сарбаза, выволокли из покоев.
Завязали ему руки за спину, поставили одного у стены. Явились еще сарбазы, человек двадцать. И у каждого фитильное ружье. По приказу десятника начали огонь на фитили высекать. "А ведь убьют", — подумал Данила, и мысли суматошно закружились в голове. "Стой, брат, — взял он себя в руки, — двум смертям не бывать, а одной не миновать".
Некоторое время спустя, неспешно и важно ступая, явился тот самый вельможа. Подле него еще двое в парчовых халатах. Им он что-то толковал, а они кивали головами, злыми глазами уставившись на Данилу. Вельможа обратился к толмачу, тот подошел к пленному.
— Данила, — сказал толмач огорченно, — согласился бы ты…
Данила покачал головой, а те трое тотчас забубнили недовольно, неодобрительно. Толмач опять:
— Он последний раз предложил. Данила, ведь иначе убьют тебя сейчас…
Данила высоко поднял голову, крикнул:
— Слушайте, людоеды! В какую веру крестила меня мать, в той я и умру, слышите, проклятые?
Вельможа негромко сказал что-то и коротко рубанул воздух рукой. Сарбазы взяли на прицел. Высоким голосом отдал команду старшой, и разом грянули два десятка выстрелов. Данила больше не кричал. Все заволокло дымом, закачались, поплыли перед глазами люди, что стреляли в него, и все погасло. Данила повалился ничком.
Вельможа поморщился, повернулся резко и ушел.
Исхак скоро узнал об этом случае.
Спешно созвал совет. Собрались в диванхане беки и саркеры. Здоровались друг с другом негромко, озабоченные неожиданностью. Никто не знал, по какому поводу созвали их.
В дверях показался Исхак. Все встали, отдавая поклон. Исхак был бледен и мрачен. Пришедший с ним вместе Бекназар поставил у дверей вооруженных телохранителей и сам остался у порога. Что произошло? Почему двери под охраной? Сомнения обуревали всех, кто собрался сюда, сомнения и тревога. Но никто не чувствовал причиной происходящего себя самого.
— Ассалам алейкум, почтенные… — поздоровался Исхак, и голос его дрожал от сдерживаемого гнева.
Все дружно ответили. Справа от трона стоял начальник дворцовой канцелярии Абдымомун-бек, слева — Абдылла-бек.
Исхак только подошел к трону, но не сел на него. Оглядел собравшихся пристальным взором. Он не знал, с чего начать. По дворцовым неписаным законам полагалось начинать издалека да не говорить напрямик, а больше околичностями. Но он к таким обычаям не привык, да и язык у него слишком резок для того. Исхак уперся взглядом в Абдымомун-бека, который стоял, весь съежившись.
— Бек…
— Слушаю, повелитель!
— Сколько богоугодных дел совершили вы нынче?
Абдымомун-бек растерялся и, не понимая, что нужно отвечать в данном случае, забормотал:
— Мы идем по пути, указанному богом… Совершаем пять намазов, раздаем подаяния, жертвуем на мечети…
— Кто обратит неверного в мусульманина, совершает богоугодное дело не только во имя спасения своей души, но и во имя душ семи колен своих предков. Сразу после кончины он попадает в рай, и ад ему не угрожает. Вы, оказывается, задумали благое дело. Да только проклятый кяфир Данила предпочел умереть, а вере своей не изменил, правильно? И не удалось вам, бек, одним махом перетащить семь поколений ваших предков из ада в рай!