И вспомнил Исхак то время, когда встретился с этим человеком. Вспомнил свой первый разговор с караван-баши…
— Куда, говоришь, путь держишь, добрый джигит?
— В Ташкент, господин.
— У меня есть верблюд без поклажи. Садись на него, поедем с нами, мы ведь мусульмане, верно? Чём бы ты мог расплатиться, добрый джигит?
— Своей силой, господин, ничем больше.
— Силой, говоришь? Ладно, добрый джигит. Мы сделаем остановку в Маргелане, там сдадим свой груз и возьмем, даст бог, новый для Андижана, а в Андижане — для Намангана. Работников у нас, добрый джигит, сам видишь, немало, но ничего, ты им тоже с грузом поможешь, так оно и пойдет… Мы ведь мусульмане…
Исхак, кажется, и сейчас видит перед собою этого караванбаши, видит, как загорелись у него глаза от радости, что нашел дарового работника.
…На север от берегов Сырдарьи медленно потянулся караван. Бесплодные, унылые земли раскинулись кругом. Засыпанные песком саи поросли кое-где тамариском да жесткой, зеленовато-серой солянкой. Верблюды идут, плавно покачиваясь, они устали нести тяжелый груз и нехотя подымают головы, услышав сонный окрик погонщика. Солнце клонится к закату, прохладней становится воздух, тянутся по земле негустые причудливые тени.
И в этом пустынном, выжженном беспощадными лучами солнца, месте караван обогнал одинокого путника. Никто не обратил на него особого внимания, верблюды шли себе и шли своей важной поступью, равномерно покачиваясь. Исхак, разомлевший на своем верблюде от жары и качки, подумал вяло, точно сквозь сон: "Ничего нет у человека при себе, кроме дорожного посоха… Ни оружия, ни спутников… Бродячий дервиш, должно быть!.."
Верблюд Исхака шел последним. Поравнявшись с одиноким странником, Исхак поздоровался:
— Ассалам алейкум…
Дервиш остановился, ответил нараспев:
— Ва-алейкум ассалам…
Путник был истомлен жаждой и усталостью; Исхаку показалось даже, что слезы навернулись дервишу на глаза, что он готов попросить, чтобы его хоть немного подвезли. Но нет, старик — а он был уже старик — зашагал дальше твердой и уверенной походкой. "Каково ему, бедняге, пробираться по таким пустынным дорогам?" — пожалел Исхак и придержал верблюда.
— Эй, странник божий, садись позади меня!
Дервиш бросил на него пристальный взгляд, подошел — не спеша и с достоинством, взобрался на спину верблюду, которого Исхак заставил опуститься на колени, и когда верблюд, рывком поднявшись, продолжил путь, дервиш поблагодарил Исхака коротким: "Спасибо, сынок!" Сказал это и замолчал, а Исхак скоро почувствовал, как усталый старик уткнулся ему лицом в спину, — видно, задремал.
Караванбаши впереди. Он вперил неподвижный и бездумный взгляд куда-то между ушей своего упрямого мула и, кажется, спит с открытыми глазами. Но вот он запрокидывает голову вверх, к безоблачному светлому небу, и затягивает голосом грубым и монотонным:
— О-ой… осталась, э-эй осталась в Кашгаре жена-а…
— Поет! — фыркает от смеха парень-работник и подмигивает Исхаку. Переглядываются и остальные работники. Караванбаши, кроме ругани, не знает других слов; кроме только что пропетой, не знает других песен. Коротка песня, но, видно, очень беспокоится караванбаши о жене, оставшейся в Кашгаре, — а что если она гуляет вовсю без него? Вот и тянет он тоскливые слова, поглядывая на небо и вздыхая. Его пение напоминает вой одинокого волка, от которого отбилась волчица.
Караван подходил к узкому, издали похожему на полуразрушенные ворота входу в глубокую ложбину. Кругом было тихо-тихо.
Караванбаши, очнувшись, заторопил погонщиков:
— Живей! Держитесь плотней друг за другом да поживей давайте!
Погонщики в свою очередь попукали верблюдов: "Чу! Чу!" И вскоре караван, верблюд за верблюдом, начал втягиваться в ложбину, где уже сгущались вечерние сумерки. Шершавый камень на склоне ложбины напоминал голову человека, притаившегося в засаде у дороги. Ни травинки, кругом только кучи рыжеватокрасного щебня — будто опустилось на землю в неприютном и тесном ущелье целое стадо двугорбых верблюдов. Кривая лощина, а еще ее зовут Воровской… Опасное место, ворам и разбойникам здесь самое раздолье, и путник, если он один, не рискнет зайти сюда.
— Погоняйте! Погоняйте! — то и дело напоминал караванбаши, но негромко. А погонщикам разве жизнь не дорога? Они стараются изо всех сил… Напугав весь караван, неожиданно вылетела откуда-то сова и унеслась прочь с тоскливым, глухим криком.